Гуэрра Т., Феллини Ф. Амаркорд (2)

29 Июн
Обложка DVD "Амаркорд"

Обложка DVD "Амаркорд"

4

Набережная и пляж совсем пусты. Там царит ничем не нарушаемая тишина. Все невесомо, неподвижно, словно застыло. Но вдруг нереальность этого пейзажа, напоминающего полотна художников метафизической школы [направление в итальянской живописи 30-х годов, главой которого был художник Джордже Де Кирико (1888-1978)], нарушает резкий грохот мотоцикла, мчащегося на бешеной скорости. По безлюдному молу как угорелый летит, пригнувшись за рулем и как бы слившись воедино со своей машиной, Черная Фигура. Душераздирающе визжат тормоза: мотоцикл останавливается в полуметре от края. Испуганно взлетают чайки. И хотя вокруг нет никого, кто мог бы ему поаплодировать, Черная Фигура все равно доволен.
Он разворачивает мотоцикл и несется в обратную сторону, выписывая немыслимые кренделя и временами едва не касаясь ограждающих мол слева цементных блоков. Чуть не врезавшись в стену, отделяющую мол от порта, он на полном ходу резко сворачивает на улочку, ведущую в город, и постепенно треск его мотоцикла затихает вдали.

В это время из-за дюн появляется Лисичка — та самая загадочная девушка, которую мы уже видели на празднике, когда жгли костры. Она бредет, глубоко погружая босые ступни в песок, и своим хрипловатым голосом зовет:
— Фуманчу! Фуманчу!
Она вертит во все стороны головой, пристально вглядываясь своими прозрачными, фосфоресцирующими глазами в простирающуюся перед ней холмистую песчаную пустыню.
Сделав еще несколько шагов, девушка вновь повторяет свой зов, видимо, она ищет кошку. Но ленивые жесты, неспешная походка говорят о том, что поиски кошки — всего лишь предлог бесцельно побродить по дюнам. На вершине нагретого солнцем песчаного холмика она наклоняется, чтобы снять вцепившуюся в ногу колючку.

С лесов строящегося неподалеку дома несколько каменщиков окликают девушку, машут ей. Лисичка на них и не глядит. Поднимается и не спеша уходит, продолжая звать свою кошку:
— Фуманчу! Фуманчу!

Со строительной площадки синьор Амедео наблюдает за рабочими, готовящими раствор цемента и загружающими его в бадью: ее на канатах спускают сверху два других строителя. Синьор Амедео закуривает сигару и идет дальше, пробираясь между штабелями кирпичей, деревянными балками, длинными железными рельсами.
В одном из узких проходов перед ним вдруг вырастает Лисичка: она глядит на него в упор, не скрывая своего волнения. Синьор Амедео кусает кончик сигары. Улыбается и с легким вздохом спрашивает:
— Ну, тебе чего?
Прислонившись спиной к штабелю кирпича, она отвечает:
— Я потеряла кошку.
Амедео глубоко затягивается сигарой, словно хочет скрыть лицо за облаком дыма.
— Тут ее нет. Ну же, будь умницей, уходи.
Лисичка искоса бросает на него взгляд. Поднимает колено, чтобы упереться ногой в кирпичи, а может, для того, чтобы немного повыше приоткрылась нога.
— Жарко… Вы не чувствуете, как потеплело?
Отец Бобо не отвечает. Лишь лениво машет рукой: уходи, мол. Лисичка медленно отделяется от кирпичей, плавно проскальзывает мимо Амедео, едва не коснувшись его, и скрывается за грудой балок, потом вновь показывается из-за Дюн и наконец уходит прочь. Отец Бобо провожает ее взглядом — он по-прежнему держит в зубах сигару, но затаил дыхание и не затягивается.

Потом он возвращается на площадку и поднимается по мосткам на самый верх, на плоскую крышу дома.
Каменщики, усевшись кто где, обедают; одни едят хлеб с луком, другие — хлеб с тушеными овощами. Выдубленный солнцем, высушенный, как чернослив, рабочий говорит остальным:
— Мой отец клал кирпичи, мой дед клал кирпичи, я кладу кирпичи. Тысяча, десять тысяч, горы кирпичей. Черт возьми, сколько кирпичей! А своего дома у меня так и нет!
Остальные каменщики выражают свое одобрение этому крику души нечленораздельным, но достаточно красноречивым мычанием. Что может сказать на это отец Бобо — подрядчик, он же старший мастер?
— Совершенно верно. И я был таким же, как все вы, тоже ничего не умел, а потом постепенно, мало-помалу, дошел до старшего мастера… Ах дорогой мой, необходимо терпение… ничего не достичь вот так, с ходу, раз-два!.. Надо стараться, вкалывать… — И, повернувшись, начинает спускаться по крутым мосткам.

5

Нынче, как и каждый вечер, все жители городка вышли прогуляться по Главной улице, которая соединяет две городские площади — Луговую и Муниципальную.
Толпа идет двумя встречными потоками в обе стороны; все шествуют медленно, словно это крестный ход.
Кого тут только нет: мальчишки, девчонки, юноши, девушки, дамы и господа — проплывают, словно парад-алле на цирковой арене; десятки раз они раскланиваются друг с другом, останавливаются перед витринами магазинов и затем вновь продолжают путь по двое, вчетвером, изредка в одиночку…

Директор гимназии Зевс, который тоже, прихрамывая, бредет по Главной улице, сверлит Бобо и его приятелей исполненным угрозы взглядом полицейского.
И недаром: ребята, ни на шаг не отставая, следуют за Угощайтесь, величественно выступающей в сопровождении своих двух сестер. Мальчишки зачарованно и конфузливо наблюдают за мягким, плавным колыханием ее пышных бедер: их изящные движения напоминают ритмичную работу огромных паровозных колес и поршней, И, чтобы побороть обуревающее его волнение, Бобо сопровождает каждое из этих потрясающих движений глубоким выдохом, подражая пыхтенью паровоза. Угощайтесь сохраняет полнейшую невозмутимость. Встречные при ее появлении улыбаются и подмигивают; в этих взглядах можно прочесть приятные воспоминания и недвусмысленные намеки… Она тоже временами улыбается в ответ — лукаво и снисходительно. Сестры, гордые и довольные, греются в лучах ее славы.

Вдруг Бобо и его дружки застывают как вкопанные перед большим окном какой-то конторы. Через стекло виден заваленный бумагами письменный стол, а за ним сидит чиновник лет пятидесяти в двух парах очков: одна на носу, другая поднята на лоб. Мальчики рассматривают чиновника долго и неумолимо. Оторвавшись от документов, которые внимательно изучал, он тоже глядит на них. Без сомнения, мы — свидетели ежевечерней шутки. Это что-то вроде «гляделок»: кто выдержит дольше. Внезапно чиновник вскакивает и, изрыгая проклятия, кидается к двери, чтобы схватить одного из этих паршивцев. Но Бобо и его товарищи удирают, свернув в узкий переулок.

Запыхавшись, они вваливаются в лавку, где продают птиц, клетки, собачьи поводки, просо и все необходимое для домашней живности. Хозяйка лавки с опаской смотрит на ворвавшихся подростков. Бобо спрашивает:
— У вас имеются в продаже какаду?
— Нет-нет, какаду нет, — поспешно отвечает хозяйка.
Ее пронзительный голос срывается и дрожит, совсем как крик попугая. Мальчишки, расхохотавшись ей в лицо, выскакивают из лавки и вновь вливаются в струящуюся по Главной улице людскую реку.

Шишка в высшей степени элегантен: на нем фашистская форма, в руке стек. Со всеми встречными женщинами, даже если они идут под ручку с мужьями, он здоровается коротким: «Привет!» С Угощайтесь обменивается долгим, заговорщическим взглядом.

Угощайтесь с сестрами идет дальше. Она останавливается у кинотеатра «Молния» и изучает афиши. Рядом с ней вырастает владелец «Молнии», господин лет пятидесяти, с черными усиками, который глубоко убежден, что он — вылитый Рональд Колмен.
— Когда будет фильм с Гэри Купером? — спрашивает у него Угощайтесь.
— В воскресенье.
С удовлетворенным видом она продолжает прогулку.

Среди праздной толпы бредет в плаще из грубой ткани крестьянин — он оглушен и растерян, как выпущенный на арену бык.

Адвокат, по-прежнему держа руль своего велосипеда, указывает на мемориальную доску под одним из окон и произносит шепотом:
— Гарибальди! — Потом, сделав несколько шагов в людском водовороте, останавливается и созерцает палаццо графини Какарабос. Прикрыв рот ладонью, чтобы никто, кроме нас, его не услышал, он доверительно шепчет: — Пятнадцатый век!
Затем указывает на каменный балкончик, прилепившийся сбоку к другому зданию, на углу узкого переулка. И с гордым видом улыбается, как бы подчеркивая огромную ценность этого редкостного архитектурного памятника. Двигается дальше, как всегда высоко подняв голову и не обращая никакого внимания на окружающих, но тотчас вновь останавливается. Прислонив к животу велосипед, он обеими руками описывает в воздухе дугу. И вполголоса поясняет нам:
— Двойное окно!
И впрямь под самой крышей мы видим старинное, диковинное окно с полукруглым верхом, разделенное посередине тонкой колонной.

Угощайтесь с сестрами восхищенно разглядывает кольца и часы, выставленные в витрине ювелира. Но вдруг вновь встречается взглядом с Шишкой, чье отражение возникает в витрине. Дешевка тоже уставился на драгоценности, вернее, делает вид, что уставился. Рассматривая их, он произносит шепотом, но достаточно громко, чтобы могла услышать стоящая рядом Угощайтесь:
— Стоит мне захотеть, и ты забеременеешь от одного моего взгляда.
Угощайтесь вместе с сестрами уходит.
Дешевка глядит им вслед, потом переходит на другую сторону улицы, где у входа в фотографию неподвижно, словно манекен, с сигаретой во рту застыл Джиджино Меландри — местный красавчик. В руке у него телеграмма. Когда подходит Дешевка, он показывает ему телеграмму.
— Это от той, из Цюриха. «Приезжай немедленно больше не могу точка».

В этот вечер на Главной улице происходит нечто, вызывающее особое оживление: вдали слышится скрип извозчичьей пролетки. Это Мадонна — так его прозвали за необъятные габариты.
Гуляющие выстраиваются шеренгой вдоль витрин магазинов по обе стороны улицы, чтобы дать дорогу пролетке, везущей проституток для публичного дома: его состав в обязательном порядке сменяется каждые полмесяца. Размалеванные девицы курят сигареты в длинных мундштуках, сидя нога на ногу.

Дора, хозяйка заведения, важно и гордо восседает на облучке рядом с Мадонной, который правит лошадью с хмурым видом, словно желая показать, что не имеет к своим пассажиркам никакого отношения.

Завсегдатаи Коммерческого кафе сгрудились у двери. Некоторые дамы отворачиваются. Зато все остальные жадным взглядом провожают пролетку, следующую по Главной улице и поднимающую волну желаний. Вдогонку несутся восхищенный шепот, выкрики, непристойные шутки.

Время уже позднее. В мгновение ока Главная улица пустеет. Все расходятся по домам — пора ужинать. Но для кое-кого прогулка еще не окончена: Черная Фигура, согнувшись над рулем мотоцикла с зажженными фарами, преодолевает короткий отрезок Главной улицы и исчезает в глубине Луговой площади.

После ужина Главная улица опять немного оживает. Но теперь прохожие шагают торопливо, ныряя в двери кафе или кино. В полночь город вымирает полностью.

Все окна закрыты ставнями. Цепочку повисших над улицей фонарей чуть заметно колышет ветер, и фасады домов то выступают в их тусклом блеске, то снова погружаются в ночную тьму. Этой ночью покой Главной улицы нарушает медленно движущаяся автоцистерна. Ее владелец Карлини — городской золотарь по прозвищу Одеколон. Это пятидесятилетний приземистый человек с приплюснутым носом и огромными, зияющими ноздрями. Цистерна сворачивает в длинную подворотню у палаццо графов Какарабос и въезжает во внутренний двор, где ее поджидает доверенный человек графини, вероятно, камердинер, с большим ацетиленовым фонарем в руках.

Карлини вылезает из кабины и начинает не спеша раздеваться, пока не остается в одних кальсонах. Одновременно он спрашивает камердинера:
— Что упало?
— Брильянтовое кольцо госпожи графини.
— В котором часу это произошло?
— Графиня отправилась в уборную ровно в шесть часов вечера и в десять минут седьмого уронила перстень в унитаз.

Карлини вооружается крюком и очень ловко поднимает одну за другой четыре цементные плиты, закрывающие выгребную яму. Камердинер сразу же подносит к носу платок. Однако продолжает светить Карлини фонарем; а золотарь спускает ноги в люк и по грудь погружается в темную жижу. Как ни в чем не бывало он принимается долбить окаменевшие слои нечистот, пытаясь найти кольцо. Видя, что камердинер прикрывает лицо платком, Карлини говорит ему невозмутимо и рассудительно:
— Я считаю, что нет никакой разницы между ароматом и вонью: и то и другое — лишь оттенки понятия «запах». Может быть, если бы нас приучили, что аромат — это плохо, а вонь — хорошо, дела на свете шли бы совсем по-другому. И почему это люди не терпят дерьма?! Ведь оно такой же продукт нашего организма, как и мысль!..

На втором этаже зажигается окно, и мягкий свет озаряет старинный кессонный потолок. На фоне окна вырисовывается фигура графини в пеньюаре. Тихим, как вздох, голоском она говорит:
— Я полагаюсь на тебя, Карлини… Найди мне его. Я им очень дорожу… Это семейная реликвия.

Карлини стоит на дне зловонного колодца и внимательно шарит руками вокруг себя, перебирая один за другим все плавающие на поверхности этой отвратительной жижи комочки. Время от времени графиня окликает его, нежно и печально:
— Ну как, Карлини, нашел?
Карлини сощурил глаза и весь напрягся, стремясь придать большую чувствительность пальцам и ощупывающим дно ступням. Он отзывается почтительно, но не отвлекаясь от работы:
— Еще нет.
Не проходит и минуты, как графиня вновь с тоской спрашивает:
— Ну как, Карлини, нашел?
Но и на этот раз в воздухе повисает скупое «нет», содержащее в себе некоторый проблеск надежды.

6

Обедают на кухне, узкой и длинной, как кишка, — повернуться негде. За столом Бобо, его младший брат, на углу, рядом с синьорой Мирандой, сидит дедушка (он не ест, потому что, как всегда, уже обедал утром, в одиннадцать часов). Тут же Дешевка — братец синьоры Миранды, а во главе стола синьор Амедео, без пиджака, но в шляпе.

На первое сегодня суп. Посреди стола дымится большая миска. Миранда разливает суп по тарелкам. Бобо тянется за бутылью, чтобы налить себе воды, но его руку перехватывает отец и говорит:
— До супа не пьют.
У кухонного стола, служащего продолжением раковины, стоит служанка. Она повернулась спиной к обедающим. Это разбитная и аппетитная деревенская девчонка — зовут ее Джина. Дедушка гладит ее пониже спины и говорит:
— На столе не хватает ложки.
Она резко оборачивается и хлопает ладонью по нахальной руке.

Бобо, его братишка, отец — все держат ложки с супом у рта и дуют, чтобы остудить. Дешевка поставил свою тарелку рядом с пустой тарелкой для второго: он единственный, кто охлаждает суп, переливая его ложкой из одной тарелки в другую. Дедушка наблюдает за обедающими. Потом вдруг спрашивает:
— А соли достаточно?
Отец Бобо, уже снявший пробу, утвердительно кивает.

Джина, протиснувшись между сидящими рядом братьями, собирается унести со стола супницу. Бобо с зажатой в руке ложкой высоко поднимает согнутый локоть, чтобы дотянуться до груди служанки. Но, получив от родителя подзатыльник, Бобо обливает супом куртку.
В этот момент дедушка поднимается и говорит:
— Пойду на минутку выйду.

Джина ставит перед синьором Амедео большое блюдо с вареной курицей. Бобо тут же тянется к нему вилкой. Отец резко, словно отсекая ножом, бьет его по руке и бранится сквозь зубы.
— Я хотел взять крылышко, — хнычет Бобо, дуя на руку.
— А получишь вилкой по лбу.
Синьор Амедео накладывает второе себе, потом передает блюдо жене, которая кладет кусочек Дешевке и дает одно крылышко Бобо, а другое — младшему сыну.
Возвращается дедушка, садится и объявляет:
— Теперь я чувствую себя лучше.
Брат Бобо разражается неестественно громким, деланным смехом.
Амедео срывает с груди салфетку, комкает и в сердцах швыряет ее в лицо сыну.

Дешевка ест молча.
Он сосредоточенно трудится над ножкой, не обращая ни малейшего внимания на происходящее вокруг. Дедушка, указывая на обглоданную косточку, говорит:
— На ней еще осталось мясо.
Потом опять проводит ладонью по заду Джины, которая на этот раз не на шутку рассердилась и кричит:
— Что вам мой зад — чаша со святой водой?!

Внезапно раздается звон колокольчика у входной двери. Миранда идет открывать. Отец Бобо раздраженно бормочет:
— Черт бы их всех побрал, не дадут пообедать спокойно!

На пороге появляется Миранда и, обращаясь к мужу, говорит:
— Это кавалер Бьонди. Просит тебя на два слова.
Амедео так низко наклоняется над столом, будто хочет впиться в него зубами, и меж тарелок и стаканов прокатывается яростное, приглушенное проклятие:
— Агарабарданарабембо!
Затем он резко встает и, раздраженно пыхтя, выходит из кухни.
Брат Бобо роняет на пол вилку и получает возможность заползти на четвереньках под стол. Он выныривает по другую сторону стола, поближе к двери. Но ему приходится поспешно вернуться на место, так как у входа в кухню уже слышатся шаги отца.

Синьор Амедео как ни в чем не бывало садится снова за стол. С невозмутимым видом отпивает из своего стакана глоток вина.
— Хорошее это «Санджовезе».
Ставит стакан. Вытирает рот салфеткой. Потом обращается к Бобо дружески, почти ласково:
— Ты вчера вечером ходил в кино?
— Да, папа, там было очень здорово.
— А что показывали?
— Фильм про индейцев… Белые, американцы, хотели построить железную дорогу, а краснокожие…
Но тут отец, подскочив, хватает его за шиворот.
— А ты там чем занимался?
Бобо отвечает жалобно, чуть не плача:
— Я? Ничем, папа.
Он вырывается, наконец ему удается выскользнуть, и он удирает в сад, преследуемый разгневанным папашей.

Скатившись с лестницы, Бобо сворачивает за угол дома, оглядывается и видит, что отец гонится за ним по пятам. Вновь бросается бежать и, достигнув другого угла, опять оглядывается. Он тяжело дышит, и по лицу видно, что он здорово напуган. Отец тоже останавливается. Он весь дрожит от слепой ярости, с которой не в силах совладать.
— Стой! А ну иди сюда, свинья поганая! Висельник проклятый!
— Ага! Я подойду, а ты меня по шее!
— Да я тебе все кости переломаю!

Амедео рвется вперед, пытаясь поймать сына, но тот снова ускользает. Бобо бегает вокруг дома, жалобно вереща:
— Это не я!
— С завтрашнего дня никакой школы, никаких денег, будешь ходить со мной на стройку и работать чернорабочим!
— Ладно.
— Я тебе покажу «ладно», чертово отродье!

Вот появляется и Миранда. Выходит на крыльцо из кухни и говорит:
— Амедео, успокойся, тебя соседи слышат.
— Ты мне скажи, от кого ты прижила этого змееныша! Я в его возрасте уже три года работал.
Ему отвечает Бобо:
— Слыхали, ты работал могильщиком. Старая песня, папа.

Отец в последний раз бросает на него полный бешенства взгляд и, поднимаясь по лесенке, говорит жене:
— В своем доме, черт подери, я веду себя как хочу. Понятно?

Он входит в кухню, останавливается и видит Дешевку, который все так же невозмутимо продолжает обедать. Амедео долго молча смотрит на него в упор, и взгляд его выражает нескрываемое презрение и отвращение. Миранда берет тарелку Бобо, чтобы отнести ему еду в сад. Муж спрашивает с угрозой:
— Куда ты? Поставь тарелку на место. Не то, смотри, я тут все разнесу.
Теперь нервы не выдерживают и у Миранды. Она кричит:
— Да скажешь ты наконец, что он натворил!
Муж выскакивает в коридор и возвращается с шляпой в руках.
— Это шляпа кавалера Бьонди. «Борсалино» [всемирно известная фабрика шляп]. Он меня заставил за нее заплатить! На, понюхай!
И сует шляпу под нос жене.
— Этот бандит, твой сыночек, в кино с балкона налил прямо на голову кавалеру Бьонди. Мне пришлось отдать ему три скудо!
— А я уверена, что это не он. Наверно, кто-нибудь из этих бездельников, его приятелей.
— Перестань защищать этого оболтуса! Что один мерзавец, что другой! Все твое воспитание! Уголовников растишь!
Миранда вопит, как с цепи сорвалась:
— Ну так сиди сам дома и воспитывай! Повоюй-ка с ними с утра до вечера! Вы меня все с ума сведете! Вот возьму да отравлю вас всех! Насыплю в суп стрихнина!

Дедушка выходит из кухни в гостиную. Взявшись обеими руками за спинку стула, он считает:
— Раз, два… три!
При счете «три» он издает громоподобный звук.

Миранда, вся растрепанная и потная, в отчаянии всплескивает руками.
— Сил больше нет! Я покончу с собой. Умру одна! И немедленно!
Выбегает в коридор, распахивает дверь уборной и запирается изнутри.
Муж кричит ей вслед, что раньше он покончит с собой. И обеими руками пытается разорвать себе рот. Потом дает выход своей ярости в целом потоке богохульств и проклятий, которые словно срываются с катапульты:
— О мадонна, черт побери! Так-растак-перетак!
Хватается руками за край скатерти и стаскивает ее на пол вместе с мисками, тарелками, бутылками, стаканами…

Дешевка успевает вовремя приподнять свою тарелку и вилку; скатерть выскальзывает из-под прибора, не нарушая его трапезы. Братишка Бобо тоже не теряет спокойствия — напротив, вся эта суматоха его забавляет, и он нахально хохочет во всю глотку — точь-в-точь так, как мы уже слышали прежде.

Час спустя дверь уборной открывается, и на пороге возникает Миранда. С видом жертвы она бредет по коридору на кухню.
В кухне Джина, напевая вполголоса танго «Района», раскладывает по столу осколки разбитых тарелок и стаканов. Дедушка всякий раз, как она наклоняется, чтобы поднять их с пола, любуется открывающимся зрелищем.
Миранда строгим, деловым тоном спрашивает у служанки:
— Сколько разбито тарелок?
— Пять.
— А стаканов?
— Три.
— Все равно ему платить придется.
И уходит. Дедушка указывает на пол возле раковины.
— Вен там еще осколок.
Джина наклоняется, пытаясь найти его, а дедушка впивается взглядом в ее ноги, открывшиеся до самых ляжек, перетянутых резинками. Джина выпрямляется, насмешливо смотрит на него и заявляет:
— Вы меня уж в третий раз заставляете наклоняться, чтобы посмотреть, чего у меня там. А что вам теперь нужно, кроме грелки? Ведь одной ногой в могиле стоите.
И ухмыляется. Дедушка берет ее за локоть и злобно, со свистом шепчет:
— Кто? Я? Ну это еще неизвестно. Но ты запомни, душа моя, если я и умру, то не от голода!
Джина вырывается и уходит, вызывающе качая бедрами, и тут ее опять настигает рука дедушки: он звонко шлепает ее по заду.
7

Крупным планом искаженное криком лицо учителя физкультуры. На голове у него фуражка с фашистским орлом.
— На караул!

Длинная шеренга авангардистов [название организации фашистской молодежи], выстроенная на привокзальной площади лицом к зданию вокзала и застывшая неподвижно, единым движением вскидывает винтовки. Вдоль шеренги, как на смотре, идет в сопровождении учителя сам Шишка. Среди замерших по стойке «смирно» парней мы видим и Бобо: ему нелегко дается эта вынужденная неподвижность. Шишка останавливается и салютует перед штандартом с фланга шеренги, а затем направляется к подъезду вокзала. Учитель физкультуры поворачивается и командует:
— Смир-но! Напра-во! Правое плечо вперед, шаго-ом марш!

Взвод, выполняя команду, следует за учителем в здание. Двое барабанщиков по бокам знаменосца со штандартом выбивают маршевый ритм, гулко разносящийся под сводами вокзала.

Перрон заполнен людьми в фашистской форме, в воздухе полощутся флаги: широкая черная полоса рядом с залитыми солнцем железнодорожными путями. Под грохот барабанов занимают свое место среди встречающих и авангардисты. Воздух дрожит от грубых окриков, резких команд, пронзительных призывов трубы.

Мы видим Сыновей волчицы, балилл (среди них братишка Бобо), Юных итальянок, Итальянских женщин [названия детских и женских фашистских организаций] во главе с учительницей Леонардис; сразу за ней стоят Угощайтесь и ее сестры, на сей раз совсем не накрашенные.

Отдельную группу составляют учителя, директор гимназии Зевс, священник дон Балоза. Вокруг коляски с безногим столпились инвалиды первой мировой войны — все в касках; а поодаль три ветерана гарибальдийских походов, одному, наверно, полтораста лет, а то и больше.
Здесь и Адвокат, выглядящий весьма элегантно в своей форме, и местная фашистская милиция [военные подразделения фашистской партии]: среди ее бойцов выделяется Дешевка. А позади пожилые фашисты — участники «похода на Рим» [бескровный государственный переворот, в результате которого в 1922 г. к власти в Италии пришел Муссолини] — в черных рубашках и женщины — тоже в черном; рядом маячит гигантский бюст табачницы. А вот и берсальер [горный стрелок в итальянской армии] с фанфарой — он как раз трубит сигнал.

Звонок, возвещающий прибытие поезда, заставляет всех мгновенно умолкнуть. Обрываются и звуки фанфары. Последние распоряжения отдаются уже знаками или шепотом. Кто поправляет мундир, кто съехавшую феску [черная феска с кистью — головной убор фашистской милиции].

Двое служителей катят свернутую в рулон бархатную дорожку, расстилая ее до самого края перрона.

И вот вдали, на путях, показывается поезд: черный дымящий паровоз словно плывет по волнам пара. Состав подходит к перрону и останавливается.

Все с напряженным вниманием вглядываются в окна вагонов. Трижды трубит труба. А когда в одном из окон вырастает силуэт Федерале — руководителя областной федерации фашистской партии, под навесом перрона раздается воинственный гимн. Федерале совершенно лысый, пучеглазый, с торчащими кверху большими усами, острые концы которых сливаются с черными бровями.

Угощайтесь не отрывает от него взволнованного взгляда, у учительницы математики тоже возбужденно блестят глаза. Короче говоря, всех охватывает священный трепет. В этот момент гремит голос главного в Городке фашиста — Шишки:
— Соратники, поприветствуем фашистским кличем нашего Федерале!
В ответ перрон оглашается громоподобным:
— Эйя-эйя-алала!

Братишке Бобо все вокруг кажется до ужаса огромным: мелькающие над головой руки с зажатыми в них кинжалами, реющие в вышине штандарты и знамена, громоздящиеся перед глазами крыши вагонов. До слуха его доносится отрывочная и бессвязная речь Федерале:
— Соратники… эта фашистская земля… глубокая борозда… бессмертный Рим… маяк человечества… судьба… победа… мы не свернем с пути…

Оглушительный грохот аплодисментов, вновь звуки фанфары, бой барабанов, команды, тут же кем-то отменяемые, начальство, шествующее по узкому коридору сквозь толпу… Угощайтесь во что бы то ни стало пытается проскользнуть поближе к эскорту Федерале. Пробираясь вперед, она истерически кричит:
— Я хочу до него дотронуться! Дайте мне до него дотронуться!

Один из немногих, кто не пошел встречать Федерале, — синьор Амедео. В этот час мы застаем его дома: он спускается с крыльца, ведущего в садик. Подходит к калитке, хочет открыть ее, но она заперта на ключ. Тогда он оборачивается к дому и раздраженно кричит:
— Миранда! Миранда!
Жена появляется на пороге не сразу.
— Кто запер калитку? — разъяренно рычит Амедео.
— Я.
— Так-растак-перетак!

Миранда спускается по ступенькам и подходит к мужу.
— Сегодня тебе лучше не выходить…
Неожиданно, словно только сейчас заметила, она развязывает и снимает с шеи мужа черный анархистский бант.
— Нечего красоваться.
— Ты что, думаешь, я испугался этих собравшихся на площади тараканов? Хватит, давай сюда ключ.
Миранда молча идет к дому, унося бант.
Муж окликает ее:
— Миранда!
Но она даже не оборачивается. Тогда он принимается вышагивать взад-вперед по садику, изливая в громких проклятиях переполняющие его горечь и ярость.
— Это просто неслыханно — запирать меня каждый раз дома, когда эти подонки устраивают свои вонючие демонстрации! Это верх издевательства над человеком!

Вдруг он останавливается и, оглядывая крошечный участок, отведенный под огород, замечает:
— Если тут не поливать, пропадет весь салат. Миранда!

Между тем из здания вокзала выходит на маленькую, залитую солнцем площадь все окружающее Федерале начальство, а следом — военизированные отряды. Федерале, словно что-то вдруг вспомнив, припускается бегом. За ним трусят рысцой все остальные.

Вдоль бульвара выстроились жители городка. Они рукоплещут. Болтаются вывешенные из окон флаги. Такое впечатление, что по мостовой, извиваясь, быстро ползет длинная черная змея. Звучит фанфара, задавая ритм бегу. Крупным планом перед нами лицо Шишки, который, задыхаясь, на ходу докладывает:
— Девяносто девять процентов населения записано в члены фашистской партии… У нас имеется… тысяча двести авангардистов и балилл… три тысячи Юных итальянок, четыре тысячи Сыновей волчицы… двенадцать тысяч фашистов… сорок четыре многодетные семьи…

Его физиономию сменяет вспотевшее лицо учительницы Леонардис. Она тоже с трудом переводит дыхание.
— Это изумительно… такой энтузиазм… он делает нас юными и в то же время древними-предревними. Юными — потому что фашизм омолодил нашу кровь своими светлыми идеалами… Древними — потому что… никогда еще так глубоко, как сейчас, мы не чувствовали себя сыновьями и дочерьми Рима…

Дешевка, который бежит в составе взвода фашистской милиции, орет во всю глотку, сопровождая свои слова выразительным жестом:
— Я вам одно скажу: по части баб Муссолини будь здоров!

Немного спустя на большом зеленом поле Юные итальянки выполняют в танцевальном ритме гимнастические упражнения по команде учителя физкультуры, стоящего на деревянной подставке с края поля.
— Р-р-раз, два, три, четыре… Пауза… Р-р-раз, два, три, четыре!..

Боже, до чего изящны движения Нардини! Руки ее движутся легко, словно молоточки по струнам фортепьяно. Бобо, стоя у кромки поля, внимательно, с восхищенным, мечтательным выражением наблюдает за ней. Наверно, сам того не замечая, он тоже плавно взмахивает руками, повторяя каждый жест Нардини.
Громкие аплодисменты с трибун, переполненных зрителями и представителями власти, награждают выступление Юных итальянок. Быстро построившись в колонну, они покидают поле.

А с краю уже выстроились авангардисты в трусах и майках; свою форму они сложили в сторонке аккуратными кучками, в одну линию, параллельную кромке поля. Среди них и Бобо. Маршируя с воинственным видом, под предводительством учителя, выходят они на зеленый прямоугольник. Воцарившуюся тишину нарушают отрывистые команды:
— Напра-а-во! Шаго-ом марш!

Отряд направляется прямо к трибунам. Но Бобо по ошибке в полном одиночестве вышагивает в противоположном направлении. Публика смеется. Кто-то из товарищей, скривив рот, окликает его:
— Бобо! Эй, Бобо!!!
Бобо в испуге и смущении поворачивается налево кругом. Поспешно, осыпаемый бранью, занимает свое место в рядах.

Отряд делится на три колонны, которые располагаются треугольником вдоль разложенной в середине поля огромной гирлянды цветов. Авангардисты наклоняются и начинают поднимать вверх на вытянутых руках эту колоссальную гирлянду.

По мере того как гирлянда поднимается, зрители видят, что это гигантский портрет дуче, составленный из многих тысяч цветов разных красок и оттенков. Темные цветы — для каски, шей, бровей и глаз, розовые — для губ, телесного цвета — для кожи лица, зеленые листья — для воротника мундира. В воздухе раздаются оглушительные аплодисменты — такие громкие, что заставляют трепетать лепестки несметного множества цветов, образующих портрет.

Все три группы авангардистов держат портрет на высоко поднятых палках. Бобо между двух соучеников, взволнованный, восхищенный, с головой погружен в царящую вокруг праздничную атмосферу… Однако перед взором его, оказывается, проносятся совсем иные картины…

Он видит себя и Нардини: взявшись за руки, они идут по длинной бархатной дорожке. За ними следует его брат с подушечкой, на которой лежат два обручальных кольца. У Нардини, хотя она по-прежнему в форме Юных итальянок, на голове длинная фата.

Они идут, освещенные солнцем, пока на них не падает какая-то огромная тень. Они останавливаются и поднимают глаза: перед ними высится портрет Муссолини. По цветам, образующим кожу лица, словно пробегает дрожь, цветочные губы раскрываются, и из огромного рта вырываются какие-то нечленораздельные глухие звуки… Потом мы различаем слова:
— Хочешь ли ты, авангардист Бобо Маркони, взять в жены Юную итальянку Альдину Нардини?
Еле слышным шепотом Бобо произносит традиционное «да». Он не в силах совладать с охватившим его волнением.

Воздух содрогается от рукоплесканий. Мы вновь видим Бобо — лицо у него залито слезами, он держит одну из палок, на которых укреплена гирлянда. В небе низко проносится самолет и разбрасывает над полем рой листовок, которые пляшут в воздухе, как обезумевшие бабочки.

К восьми часам вечера на городской площади еще ощутимы следы минувшего праздника. Из окон муниципалитета свисают полотнища флагов. У фонтана собралась кучка фашистов в форме; они слушают разглагольствования Мудреца. В глубине площади проходит, распевая, какая-то компания. Откуда-то доносятся даже звуки трубы. Мудрец чуть под хмельком.
— Соратники! — говорит он. — Нам обещали хлеб и работу. Но я вам скажу вот что: хлеб — оно, конечно, неплохо, но нельзя ли было бы заместо работы выдать нам вина? Не то сухой хлеб не лезет в глотку.

Общий хохот. Некоторые, пряча улыбку, отходят прочь. Один из чернорубашечников протягивает Мудрецу зажженную сигарету, Тот тянется за ней, но фашист, будто нечаянно, роняет сигарету в фонтан. Мудрец пытается поймать ее на лету, а все только того и ждали: пинками Мудреца сталкивают в воду.

На Главной улице тоже очень людно. Одни возвращаются домой, другие вышли прогуляться. Большинство в форме фашистских, организаций, многие молодые люди не успели переодеться и идут в спортивных костюмах. Две девушки с обручами. Бобо бредет, волоча за собой по земле фашистскую эмблему, которая тянется за ним, словно длинный хвост.

Перед Коммерческим кафе толпится народ, глазея на высоких чинов. Среди прочих и Угощайтесь. Она обменивается долгим взглядом с Шишкой, смотрящим на нее сквозь стекло из бара. Адвокат, держа руль велосипеда, беседует с учительницей Леонардис.

У стойки бара — все фашистское начальство. Иными словами, Шишка, Федерале, прочие избранные и их приближенные, в том числе инвалид войны в коляске. Шишка поднимает вверх палец и заказывает буфетчику:
— Мне рюмку «ферне». То же, наверно, и нашему дорогому гостю.
Остальные фашисты заказывают кофе.
У бильярда Дешевка с кием в руке. Он наносит удар, поражая шар противника, который описывает замысловатую кривую, но так и не попадает в лузу. Федерале с бокалом в руке подходит к бильярду.

Дешевка и его противник вытягиваются перед высоким начальством. Тот ставит бокал на борт бильярда, берет кий, который ему услужливо подает Дешевка, долго натирает его мелом и тщательно готовится нанести удар. Только он собрался ударить, как вдруг в кафе гаснет электричество. На мгновение воцаряется полная тишина, но затем сразу же слышится хор растерянных голосов. Кто-то говорит:
— Нет света во всем городе. Должно быть, какая-то авария.

В самом деле, Главная улица вся погружена в темноту. Это непредвиденное событие, пожалуй, даже создает повод для веселья. Люди оживленно перекликаются, раздаются взрывы смеха, там и сям вспыхивают огоньки зажженных спичек. Кто-то кричит:
— Луче! Луче! [Свет! Свет! (итал.)]
А другой голос издалека откликается:
— Дуче! Дуче!
Фашисты подхватывают:
— Да здравствует дуче! Эйя-эйя-алала!

В кафе появляется официант со свечой в руке. Зажигает свечу и дама, сидящая у окна. Снаружи, с улицы, им аплодируют. Когда же эти шутливые аплодисменты смолкают, в неожиданно наступившей тишине вдруг раздаются негромкие звуки скрипки. Они льются откуда-то сверху. Но, святая мадонна, спаси и помилуй, что за мелодию играют? Все испуганно шикают друг на друга, прислушиваясь. Теперь мотив звучит совершенно отчетливо: сомнений нет — это «Интернационал»!..

Неожиданно начинается всеобщее паническое бегство. Звучат резкие военные команды, окрики. Слышится топот ног по мостовой. Раздается звук выстрела — кто-то стреляет в воздух из пистолета. Люди поспешно закрывают окна. Кто-то с грохотом опускает жалюзи.

В несколько минут Главная улица пустеет. Лишь кое-где мелькают тонкие лучики карманных фонариков, выхватывая из темноты искаженные злобой лица фашистов, сжимающих в руках оружие. Белое как мел лицо Шишки. Одно окно распахнуто. Снизу его освещают фонарики. Один из фашистов орет в бешенстве:
— Закрывайте! Закрывайте!

Появляется человек в пижаме и поспешно захлопывает окно. Трое чернорубашечников бегут, прижимаясь к стенам домов. Останавливаются и прислушиваются, пытаясь определить, откуда доносятся звуки скрипки. Один из них стреляет вверх, в темное ночное небо.

Свет фонарика выхватывает из темноты фигуру Лисички — она застыла, прижавшись к стене.
— Ты что тут делаешь?
— Иду домой.
— Бегом, живее!
Чернорубашечник подталкивает Лисичку прикладом, и девушка пускается бежать.

Вспышка света озаряет высокую стену старинного палаццо. Потом из темноты выступает какая-то крыша. Фашисты на площади окружили Мудреца. Он указывает рукой вверх.
— По-моему, играют вон там!

Множество тонких лучей устремляется в том направлении, куда указывает Мудрец. Неяркий пучок света поднимается все выше, выше, пока не освещает приземистую церковную колоколенку. Вдруг кто-то из стоящих на площади кричит:
— Вот он! Вон там!

И действительно, в слабом отсвете на краю одного из проемов колокольни вырисовываются очертания маленького граммофона.

Шишка первым открывает огонь по граммофону из своего револьвера. Остальные фашисты вслед за ним начинают палить из винтовок образца 91-го года. Одна из пуль задевает трубу граммофона, и иголка на пластинке слегка подскакивает. Но мелодия не умолкает.

Теперь палят уже все. На колокольню обрушивается град пуль. Некоторые из них опять попадают в трубу, потом в корпус граммофона. Иголка съезжает, мелодия на мгновение прерывается, но потом звучит вновь и вновь, пока не стихает сама по себе.

Снова воцаряется тишина. Слышно лишь тяжелое дыхание чернорубашечников, лица их искажены яростью. Неожиданно вспыхивает электричество во всем городке. Шишка затягивает фашистский гимн, который подхватывают все остальные. Они орут во всю глотку:
К оружию, мы — фашисты,
Пусть погибнут коммунисты… —
и так далее…

Они строятся в колонну и, печатая шаг, направляются по булыжной мостовой, возмущая ночную тишину своими резкими голосами и громким топотом.

Полночь. В одной из больших комнат отделения фашистской партии, украшенной портретом дуче и черными, штандартами, собралось несколько фашистов, которых мы уже видели; среди них инвалид войны в своем кресле-коляске; в одной руке у него бутылка, в другой — стакан. Один из присутствующих — в штатском; волосы у него растрепаны, лицо бледное и растерянное.

Шишка сидит за столом. Он нервно закуривает сигарету, гасит спичку и устремляет взгляд на отца Бобо, которого в этот момент вталкивает в комнату полицейский. Отец Бобо так же бледен и растерян, как и другой задержанный. Шишка выпускает ему в лицо струю дыма.
— Сними шляпу.
Синьор Амедео стаскивает шляпу и, как бы извиняясь, говорит:
— Это привычка.
— А почему ты не приветствуешь нас по-римски?
Отец Бобо отвечает с невинным видом:
— Я не знал, что это обязательно. Я ведь не слишком разбираюсь в политике.
— В таком случае как понимать твою фразу: «Если Муссолини будет продолжать в том же духе, то я просто не знаю». Что ты хотел сказать этим «я просто не знаю»? Это угроза? Неверие в фашизм? Подрывная пропаганда?

Синьор Амедео ошарашен. Он отвечает:
— Да я не помню, чтобы говорил такое. Мне это кажется странным, потому что я обычно говорю только о своей работе. Ну я мог, допустим, сказать: «Уж и не знаю, что за штука эта политика».
Шишка его резко перебивает:
— Ты, может, и про граммофон ничего не знаешь?
— Какой еще граммофон?
Шишка кричит в ярости:
— Ты брось со мной хитрить! Отвечай!
Отец Бобо явно испуган.
— Я спал. Вы же сами подняли меня с постели. Мне не дали даже галстук надеть.
— Галстук или бант анархиста?
— Какой бант?
Шишка машет рукой, давая понять, что ему все известно. Он встает и подходит к инвалиду, за спиной которого стоят несколько чернорубашечников с бандитскими рожами. Инвалид (видимо, все это оговорено заранее) наливает из бутылки в большой стакан — доверху.
Пока он наливает, Шишка спрашивает у отца Бобо:
— Хочешь выпить за грядущие победы фашизма?
Синьор Амедео опасливо смотрит на группу в глубине комнаты.
— Сказать по правде, в такой поздний час…
Инвалид протягивает ему стакан. Амедео берет его и нюхает содержимое.
— Да ведь это касторка! — говорит он с отвращением.
— Давай-давай пей, она прочистит тебе мозги и желудок!
Амедео крайне оскорблен.
— Я не буду это пить!
Один из бандитов, бывший боксер, подонок по фамилии Негрини, обхватывает его сзади и силой усаживает на стул. Потом с двух сторон нажимает большими пальцами на то место, где верхняя челюсть соединяется с нижней, заставляя Амедео открыть рот.

Один за другим ему вливают в горло три стакана касторового масла. Шишка, инвалид и все остальные бандиты с удовлетворением взирают на эту сцену.

Уже очень поздно — может, час, а может, два часа ночи.
У ворот дома Миранда дожидается возвращения мужа. С тревогой и тоской вглядывается она в глубь плохо освещенной, пустынной улочки, ведущей к центру. Она еле сдерживает рыдания.

Вот кто-то появился вдали. Маленькая мужская фигурка. Миранда отделяется от калитки и устремляется навстречу.

Синьор Амедео бредет медленно, неверными шагами, словно пьяный. Жена бросается к нему с криком:
— Амедео! Амедео!
Он поднимает на подбежавшую жену усталые глаза и молчит. Его вид говорит обо всем… Миранда сперва берет его под руку, но затем оставляет и бежит вперед, словно указывая дорогу.

Немного спустя отец Бобо уже сидит в большой деревянной лохани. Одежда его свалена в кучу в углу кухни. Миранда то и дело прерывающимся голосом повторяет:
— Вот, не хотел меня слушать!
Муж не отвечает. Он позволяет мыть себя, как ребенка. На пороге кухни появляется Бобо. Он босиком и в трусах. В глазах у него жалость и тревога. Но, пытаясь хоть немножко развеселить родителей, он говорит, зажав нос:
— Черт побери, папа, ну и вонь!

Отец не реагирует даже на эту выходку. Миранда оборачивается в сторону сына и грозным взглядом приказывает ему вернуться в постель. Амедео поднимается, вылезает из огромной лохани и выходит из кухни в коридор. С него еще капает вода, но он не спешит вытираться. Останавливается посреди коридора. Пристально смотрит на закрытую дверь, за которой спит брат его жены Дешевка, и из уст Амедео вырывается свистящий шепот:
— Если на меня донес этот мерзавец, а я уверен, что это сделал именно он, то пусть меня посадят за решетку, но я проломлю ему башку!

Издав страшный, полный бессильной ярости стон, Амедео разражается потоком таких проклятий, что только стекла дрожат в кухонном буфете.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: