Ржешевский А. Бежин луг (2)

30 Июн

И с ревом всех четырех моторов, покачиваясь, пополз за ним гигант самолет, включаясь своим ревом моторов в оглушительное улюлюканье, в пронзительный и невероятный свист на шоссе (свистели кто как мог и по-всякому), в страшные негодующие крики, которыми встретило все, что находилось на шоссе, появившихся под конвоем арестованных поджигателей, взятых из церкви в Тургеневе.— Не вышло, сукины дети?! – неслось по адресу арестованных.
— Захотели колхоз сжечь?!
— Стрелять вздумали, гады! – стонали на шоссе и бились люди в объятиях других людей, которые изо всех своих сил старались не допустить самосуда.
— Товарищи, опомнитесь, будьте сознательными! – кричал впереди конвоя, стараясь провести арестованных через негодующую, скапливающуюся, громадную, двигающуюся по шоссе толпу, знакомый нам председатель сельсовета Егор Петров.
А по шоссе неслось:
— За попа прятались?!
— За бога все еще прячетесь, стервы?!
— Зависть заела?! По миру захотели пустить?! – гремело по шоссе уже с несущихся телег, которые, толпясь, и обгоняя друг друга, как люди, пытались приблизиться к арестованным, окружая их со всех сторон.
— Без царя соскучились? В ГПУ их?!..
— Товарищи, бейте!!! Бейте их, это последние!!! – неслось с телег, которые, толпясь и толкая друг друга, все гуще и гуще сбивались вокруг двигающихся по шоссе арестованных, под надзором обессилевшего конвоя, уже начинавшего сдавать перед этой осадой. Телеги неслись по шоссе со всех сторон. Везде кричали, свистели, улюлюкали. По сплошным телегам, как по льдинам во время стремительного ледохода, с одной на другую прыгали колхозники и колхозницы все ближе к арестованным, и на двигающихся телегах происходила с ними борьба тех, кто не хотел допустить самосуда.
И вот, когда над головами арестованных взлетели топоры, испуганные лошади от взмахов топоров взвились на дыбы, все, что находилось на шоссе, ахнув, застыло.
И перед глазами зрителей запечатлелась окончательная, так сказать, семейная фотография с последним выражением на лицах арестованных преступников, — в этот момент, вместе со вступлением на экран этого кадра, во всю мощь рупоров прогремели чьи-то решительные слова, по своему существу непосредственно относящиеся к этой семейной фотографии преступников:
— Товарищи, этих людей бить нельзя! Они нам этого никогда не простят! Это лучшие люди! Эти люди хотят только добра!
И загремел раскатистый смех, который резко сменил гнев людей на шоссе.
— Что же вы смеетесь?.. – кричал Егор Петров, стоя на телеге и подхватывая смех шоссе.
— Я не понимаю, что же тут смешного?.. Ну вы поймите. А если кулаки все-таки свергнут советскую власть, власть пролетариата, бедноты… — кричал он, сообразив в последнюю минуту, как переключить гнев на смех и отвести угрозу самосуда.
Но еще больше грохотал смех на шоссе, срывая фразу Егора.
— Конвой! Уведите их сейчас же. Я не могу разговаривать… Они вызывают смех!!! – кричал конвою Егор Петров.
Шоссе так и грохотало.
Конвой, оцепив, повел и вывел арестованных из толпы на шоссе.
— Обдул Егор, — проговорил кто-то…
А Егор кричал:
— Товарищи! Вы зря смеетесь. Подумайте, товарищи, может быть, им все-таки удастся вернуть нас назад, разгромить колхозы, вернуть помещика, привести царя!!!
С людьми делалось что-то невероятное… Люди корчились, рыдали, плакали от смеха…
И тот, кого уже откачивали водой, вдруг поднялся, сел и спросил:
— Что он сказал? Царя вернуть?..
И, еле получив утвердительный ответ от тех, кто, шатаясь от смеха, его откачивал, он простонал: «Ай!» — и от нового приступа смеха упал замертво.
Такого смеха, какой грохотал на шоссе, никто никогда не слыхал.
А Егор кричал:
— Ну, а, может быть, все-таки…
Но слова обрывал грохочущий смех на шоссе…
И уже на полях, среди бесчисленных холмов этой так называемой среднерусской возвышенности…
И если бы вы видели ту поистине грандиозную работу, которую дружно проделывал коллектив людей, — где-то внизу под холмами, далеко-далеко на лугах, в глубине и под звон косьбы – везде гремел смех…
И здоровенный и длинный пожилой начальник политотдела, стоя в открытой машине, которая будет двигаться высоко наверху, над обрывом, и за которой следуют другие легковые машины с его помощниками, как на смотру перед развернутым фронтом заливных лугов, сорвав с головы фуражку, крикнет вниз людям на роскошные заливные луга:
— Запаздываете, ударнички, запаздываете. По-большевистски поднажимай!
И в ответ ему на его слова с заливных лугов грянет, переливаясь по заливным лугам, такое «ура», какого вы еще не слыхали, и это «ура» будет служить звуковым фоном для следующей надписи:
НАЧАЛЬНИК ПОЛИТОТДЕЛА МТС, В ЗОНУ КОТОРОЙ КАК РАЗ И ВХОДЯТ ПОЧТИ ВСЕ МЕСТА, ОПИСАННЫЕ ИВАНОМ СЕРГЕЕВИЧЕМ ТУРГЕНЕВЫМ В ЕГО ЗНАМЕНИТЫХ «ЗАПИСКАХ ОХОТНИКА».
Причем это гремевшее «ура», по-моему, должно быть подхвачено и вот в этом кадре огромным количеством бегущих по улицам одного из колхозов детей с цветами и просто так, вскакивающих с кровати,
Выбегающих из дверей, бросающих обедать и стремительно вылетающих вон из изб.
Дети бежали на улицу, навстречу двигающимся двум легковым машинам, одной политотдельской, другой – машине ГПУ, причем гигантская фигура начальника политотдела, который шагал рядом с первой машиной, занималась своеобразным делом.
Начальник политотдела, подхватывая на руки одного за другим набегающих на него и приветствующих его детишек, прямо-таки запихивал повизгивавшую от удовольствия детвору колхоза в рядом движущуюся машину, а также в машину начальника ГПУ.
Причем не умеющих еще ходить, но все же ползущих к нему навстречу детишек он подбирал прямо с дороги.
В другом месте он подбегает к избам и, вытаскивая из изб торчащих в окнах, на подоконниках улыбающихся ему малышей и при радостных криках других, запихивает их в руки более старших ребят в машине.
А В ЭТО ВРЕМЯ ПОТОМСТВЕННАЯ ПОЧЕТНАЯ ПРОЛЕТАРКА, ОНА ЖЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОЛХОЗА, ПРАСКОВЬЯ ОСИПОВА КРЕПКО СПАЛА…
Вбежавший в новенькую, чудесную избенку ее муж Иван навалился на спящую жену и, стараясь ее разбудить, кричал:
— Прасковья, вставай! Вставай, идол! Начальник политотдела вместе с начальником ГПУ приехал! А ты спишь. Что скажут про такую председательницу?..
Но знакомая нам председательница не намеревалась просыпаться окончательно. Она на минуточку только приоткрыла глаза, приподнялась на локте и как можно вразумительнее сказала:
— Ранее трех часов не будить. Понятно? За четверо суток без сна я имею право проспать несколько часов. Учтите это. До трех часов никаких начальников не признаю. Понятно? Единственно разрешаю и приказываю тебе немедленно разбудить меня лишь только в том случае, если увидишь, что по улице колхоза идет и направляется прямо к моей избе человек, вот копия похожий на этого…
И показала куда-то рукой, и, недовольная, что находящийся вне этого кадра ее муж не может, очевидно, найти, вернее, не понял еще, на кого она показывает, председательница колхоза говорила, не опуская руки:
— Не то, не то. Вот, вот, вот копия похожий на этого… — И тут же, проговорив, заснула, оставив мужа стоять около висевшего на стене портрета Иосифа Виссарионовича Сталина. А так как портрет висел на той же стене, где находится дверь, то мы видим, как через небольшую паузу с возгласом:
— Здорово, Прасковья! – в избу ввалилось громадное тело, которое принадлежало начальнику политотдела. И с повторным возгласом:
— Здравствуй, Иван… — начальник политотдела скинул с себя походную сумку, шапку, плащ и, занятый какими-то своими мыслями, сел тут же за стол и начал что-то писать в блокноте, опуская перо в чернильницу, которую в этой избе заменяла привинченная на подставке к подоконнику рябая, в крапинках лампадка от образа.
Не отрываясь от писания, начальник политотдела через некоторое время, не поднимая головы и продолжая писать, сказал мрачно:
— Грязно живешь, Иван!..
И действительно, Ивану, который сидел, подперев подбородок рукой, в новом доме порадоваться было нечему. И Иван в ответ только вздохнул.
Дом-то новый, а везде беспорядок.
Какое-то тряпье на полу.
Куски каких-то досок, неубранные горшки и еще что-то.
— Через такую грязь даже и в новом доме никакого светлого будущего не увидишь, Иван, — добавил, не поднимая головы и продолжая писать, начальник политотдела.
Иван слушал молча и качал ребенка.
— Ну, я не понимаю, если у твоей жены по горло общественной работы, а ты нянчишь ребенка и ведешь дом, — заговорил, вдруг вскинувшись и бросив ручку, начальник политотдела, — то неужели у тебя нет времени вот этот стол обтереть и держать чистым, как у людей? – И, взяв какую-то тряпочку со скамейки, он стал вытирать стол.
— Я не понимаю… — говорил начальник, подходя к печке и забирая веник.
— Ну неужели нельзя подмести хату, в которой вы сами же живете и дышите вот этой грязью, — говорил начальник политотдела, уже подметая пол.
— Ну неужели, — говорил он, подходя к люльке и вытаскивая изо рта ребенка противную жвачку из каши и бросая ее в ведро, — ну неужели вы не перестанете совать в рот ребенку вот эту заразу?
И, вытащив из кармана одной рукой десятка полтора каких-то крошечных пакетиков, обернутых в папиросную бумагу, начальник политотдела развернул один, вынул новую соску и, споласкивая ее, прежде чем всунуть ребенку в рот, продолжал:
— Я просто не нахожу слов. Ты посмотри хоть, как люди живут, Иван, — говорил начальник политотдела, — в хатах у них чистота, у хаты на улице – цветы… Левкои там всякие, георгины, львиный зев, незабудочки, анютины глазки, розы… Ведь я же тебе весной семена прислал. Ну где они?
И чуть ли не вырывая из рук растерянного и бедного Ивана скатерть, которую он уже достал из сундука, и накрывая скатертью стол, говорил:
— Я просто тебя не понимаю, Иван. Умный мужик…
— Кто – умный? – спросил, недоумевая, Иван.
— Ты умный… — проговорил начальник политотдела и продолжал, — а заставляешь спать такую замечательную жену без простыни, на черт знает какой кровати… — И, стаскивая насильно спящую, которая во сне сопротивлялась и, не открывая глаз, приноравливалась броситься обратно к постели.
Начальник политотдела перетащил ее через всю избу, посадил на скамейку за стол и крикнул:
— Давай простыню, Иван.
И получив простыню и, накрывая и оправляя как следует постель и время от времени отбрасывая от себя председательницу, которая как бы инстинктивно, с закрытыми глазами находила место, где стояла ее кровать, начальник политотдела, сажая ее опять на место, говорил, обращаясь к Ивану:
— Ну разве это была кровать? Это же черт знает что такое. Так нужно стелить кровать, чтобы было приятно в ней отдохнуть!
И показывая на покрытую хорошо кровать, говорил начальник политотдела:
— А теперь посмотри, ну разве это не красота, Иван?
И, еще раз отбрасывая все еще сонную председательницу, которая инстинктивно шла к кровати, начальник политотдела, усаживая ее на место, говорил:
— Ни в коем случае не давай ложиться даже Прасковье с грязными ногами на кровать. – И, усадив ее обратно на место, начальник политотдела открыл все окна в избе и, посмотрев на обновленную избу, в которую только сейчас ворвался свежий воздух, сказал:
— Вот это я понимаю.
И тут же, резко протянув руку просыпающейся председательнице, начальник проговорил:
— Здорово.
— Здорово, — ответила все еще сонная председательница.
И, повернув громкоговоритель радио, только вошедшего в быт новой деревни, начальник политотдела дал возможность всем нам услышать, как кто-то в радиорупоре проговорил:
— А теперь оркестр под управлением известного германского дирижера Георга Себастьяна исполнит вам вступление к опере «Тристан и Изольда» Рихарда Вагнера.
— Я тебя слушаю, — тихо-тихо проговорил начальник политотдела.
И грянуло по радио бессмертное творение Вагнера.
И председательница колхоза под аккомпанемент этого величайшего человеческого творения медленно заговорила:
— Прошлой ночью они пытались сжечь колхоз. То, что сообщил Степок, подслушав ночью в хате, разговор своего отца со всем бывшим правлением – всей этой гвардией, оказалось, к сожалению, сущей правдой. Поджигателями оказались все когда-то бывшее правление колхоза и отец Степка, хотя его отец сам не поджигал, но был одним из организаторов поджога…
(Надо сказать, что, как только Прасковья Осипова начала рассказывать об этих событиях, в избу очень тихонько вошел маленький, толстенький, чрезвычайно добродушного вида, лысый начальник ГПУ Иван Иванович, который тихо поздоровался с Прасковьей и
Иваном Осиповыми, сел тихо на скамейку и, примостившись с краю стола, вынув блокнот и изнемогая от жары и обмахиваясь платком, стал другой рукой писать, не придерживая блокнота, иногда сопровождая рассказ Прасковьи Осиповой приблизительно таким восклицанием:
— Было такое дело. – Или просто: — Было… было…)
А Прасковья Осипова продолжала рассказывать, и фоном этого рассказа продолжало и будет служить великое творение Рихарда Вагнера, передаваемое по радио из Москвы.
— Вышли они поджигать в три часа ночи, как раз когда зашла за тучу луна. Вначале они поползли поджигать правление, чтобы сжечь все документы и тем самым не дать закончить ревизию. В общем, все они арестованы: одни – ночью, другие – днем.
— Резюмирую, — забавно, но серьезно сказала сонная председательница колхоза Прасковья Осипова, — уж очень много развелось волков. Пришлите пороху и картечи. Сенокос, как ты знаешь, мы закончили. Завтра приступаем к уборке хлебов. Час тому назад растратчик-кооператор из их же шайки Васька Кучум повесился. Председатель сельсовета, участвовавший в аресте поджигателей, ранен в голову Дмитрием Петровым, который после этого, пытавшись скрыться, сорвался с плотины на слани и там, переломав себе ребра, сдох. Мне хотели перегрызть горло. Бежавших преступников поп хотел скрыть в алтаре церкви, но мы их оттуда вынули. По нашим подсчетам, урожай этого года предполагаем раздать колхозникам килограммов по восемь на трудодень. Степок оказался кругом прав. Бога и церковь за такую работуколхозники-ударнички сегодня эвакуируют. Арестованных вечером отправляем в район. Перспективы наши блестящи. Работать очень тяжело. Все, — проговорила Прасковья.
И заголосил ее муж Иван во весь голос:
— И только за что же вы ее назначили председателем колхоза на это мучение, что она сделала плохого советской власти? – голосил Иван у самовара, который он ставил, расщепляя на лучину икону какой-то божьей матери.
— Цыц! – цыкнула на мужа Прасковья Осипова.
— Ну что это за работа среди населения! – хмуро проговорил начальник политотдела.
И, обращаясь к Ивану, ласково гладя его по голове, папаша Иван Иванович (начальник ГПУ) сказал:
— В следующий раз, как она цыкнет, ты ее цыкни…
— Но… Но… — огрызнулась Прасковья Осипова, но, кого-то увидев, она, жестом руки представляя начальнику политотдела, сказала:
— Будьте знакомы! Новое правление колхоза и бригадиры всех четырех бригад.
И, здороваясь с группой мужиков и баб, мы ясно слышим приветствия, которые говорили начальник политотдела, начальник ГПУ, бабы и мужики:
— Ивану Петровичу!.. – пожимая кому-то руку, говорил начальник политотдела.
— Василию Ивановичу, дорогому!.. – отвечал, крепко пожимая руку, старик.
И продолжалось:
— Дарье Ивановне… — Товарищу Собину…
— Семену Егоровичу… — Дяде Васеньке…
— Сидору Петровичу… — Василию Ивановичу…
— Тетушке Пелагее… — Товарищу начальнику…
— Итак, будем работать… — подтвердил старый начальник политотдела и круто спросил:
— Машины готовы?
— В исправности, — ответил кто-то за всех.
— Тракторы пришли?
— Кроме одного, который на мосту провалился…
— Лошади какой упитанности?
— Плохой – пять, средней – девяносто, хорошей – двадцать пять.
— Все бригады знают свою часть?
— Расстановка сил правильная…
— Биологический обмер и обмолот начали?
— Работают…
— Люди выверенные?
— Комсомольцы…
— Во сколько повторный смотр готовности всех бригад к урожаю, товарищ председатель?
А председательница, уже опять укладываясь спать, сквозь сон проговорила:
— В четыре. А до тех пор я все-таки буду спать и, хоть из пушек садите, — не встану.
И уснула.
И все, что-то услышав, повернули головы и, кого-то увидев, засветились трогальной улыбкой и проговорили:
— Степок…
В дверях на пороге избы действительно стоял знакомый чудесный мальчуган, который, обращаясь к старому начальнику политотдела, говорил в дверях тихо, тихо:
— Дядя Вася, мама умерла. Я без твоего разрешения приказал шоферу твоей машины немедленно ехать за доктором. Необходимо произвести вскрытие. Не будешь сердиться?
И в следующем кадре начальник политотдела и Степок бросились друг другу в объятия, так и застыли, и начальник политотдела под изумительную музыку, которую передавали из Москвы по радио, целовал, не переставая мальчика, прижимал его к своей груди, гладя его по лучистым волосикам и говоря трогательно:
— Держись, наш маленький герой. Держись мужественно… Ну, посмотри на меня… Хороший мой… Держись крепко, Степок… Не гнись, маленький герой нашего времени… Наша взяла, Степок…
И, повернувшись вместе с ним к зрителю и, обнимая, крепко-крепко Степка, старый начальник политотдела проговорил зрителю так, чтобы была ясно слышна каждая буква:
— Раздавим…
ПОСЛЕДНИЕ ХРИСТИАНЕ.
А в Тургеневе колокольный звон действительно шел отчаянный. И когда мы взглянули на колокольню маленькой церкви, окруженной толпой хохочущих колхозников, то мы там увидели растрепанного попа, который, что есть силы, звонил в церковный колокол и, очевидно, призывал откуда-то помощь.
А ТЕ, КТО ЕЩЕ ВЧЕРА МОЛИЛСЯ ВОТ ЭТОМУ БОГУ…
Ликвидировали церковь «как класс» — и толпились на паперти, у которой стояли телеги, и на телеги русские мужики штабелями складывали «бога» во всех его разновидностях.
И кричал с паперти, по которой сновало много народа, обращаясь к мужикам у телеги, грузившим на телегу какие-то станки, похожие на столы, маленький мужичок:
— Первый престол из большого предела в сельсовет. Заберите оттуда, от председателя, маленький ломаный столик. Снимите с него аккуратненько бумаги, положите их в стороночку на пол, для того чтобы ничего не перепутать, и поставьте на место маленького столика – престол. Покройте его газеточкой и бумажки в таком же порядочке положите обратно. Второй престол с правого предела везите мне в правление колхоза. Я приду, сам все спланирую. Третий престол из левого предела – в правление колхоза «Бежин луг». Там тоже черт знает, на чем пишут.
И когда мы с вами попадаем в церковь, — куда бы ни упирался наш взгляд, везде мы видим работающих людей. Отовсюду шел треск ломаемого дерева, который и будет нам служить лейтмотивом всей сцены в церкви.
Некоторые забирались высоко, например, на алтарь, и там что-то делали. (Причем все, что происходит в церкви, должно носить характер величайшего народного празднества. Здесь не должно быть допущено неправильного съемочного толкования. Здесь – никакого мрака, здесь все светло, радостно и предельно празднично).
И посреди церкви, в которой толпилось много людей, стоял смешной, маленький, крошечный мужичок с ноготок и громким голосом отдавал распоряжения:
— Товарищи колхозники, уважаемые последние христиане. Я, как заместитель председателя сельсовета, еще раз прошу вас вести себя прилично. Иконы обухом топора не вышибать. Грубостей не допущу. Вынимать их корректно. Помните, что материал пригодится, мало ли на что. Товарищи партийцы и комсомольцы, от имени партийной организации прошу следить за порядком.
ЧТО С ПРАВОСЛАВНЫМ НАРОДОМ, ГОСПОДИ, ГДЕ ПРАВОСЛАВНЫЙ НАРОД?
И вот перед нами, против бывшего изображения Саваофа, примостившегося в облаках, высоко на стене церкви стоял один из представителей этого русского народа с ломом в руке и, другою рукой крестясь, говорил, раздумывая:
— Ну как бы мне это, гражданин, спустить вас с небес на землю?
Другие рядом высаживали иконы какой-то божьей матери, причем, вынимавший из рамы иконы мужик говорил божьей матери:
— Ну, довольно, старуха…Насиделась, хватит… Вылезай…
И проговорил в другом месте какой-то мужик мужику, работая:
— Что с попом все-таки делать? Звонит все еще, сволочь.
— Ну что ж, что звонит… — проговорил другой мужик, которому этот вопрос явно мешал работать.
— Ну сколько он может звонить… Ну я беру как максимум еще часа полтора, не больше. Позвонит, позвонит и перестанет…
— Отчего звонит-то, дурак, — сказал еще третий мужичок, трудолюбиво выковыривая какую-то иконку.
— Кроме нас, все равно никого нет. А мы все здесь. Позвонит, позвонит да, может, и спрыгнет сдуру с колокольни, да прямо на землю.
— Дай бог… — сказала просто, вздохнув, какая-то баба и вывернула из гнезда какую-то иконку, которая с грохотом упала на пол.
А когда какая-то забравшаяся в церковь старушка тихо, так, чтобы никто не видал, опустилась за колонной на колени и начала молиться,
Икона какой-то божьей матери вдруг на наших глазах начала выходить из своей рамы,
И когда старушка подняла голову, шепча трогательную какую-то молитву, и взглянула на икону,
То вместо нее в пустой раме уже торчал, как портрет, с другой стороны какой-то чудесный улыбающийся пионер.
Колхозницы тоже принимали участие. И какая-то баба остановилась перед иконой, на которой была нарисована женщина, трогательно и задумчиво сказала:
— День моего ангела…
И потом тут же начала долбить ломиком, выворачивая икону с ее места, кому-то крича:
— Помоги, Прасковья, не лезет!..
Но самое замечательное началось тогда, когда кто-то вдруг крикнул в алтарь из середины церкви:
— Бабочки, спели бы хоть что-нибудь…
И работающие в алтаре, ликвидирующие алтарь женщины-колхозницы, которым по закону божьему вообще воспрещалось туда входить, под неистовый треск, который будет фоном для всего действия в церкви, замечательно запели…
И эту песнь, сидя на подоконнике, задумчиво слушал и о чем-то думал старавшийся прикурить от огнива цигарку какой-то старый колхозник,по-казачьему, набекрень напяливший на свою голову митру.
И под эту песнь за прилавком, за которым торговали свечами, колхозники роются в шкафу, разбираясь в бумагах архива церкви.
И читая мужикам, девушкам и бабам какую-то бумагу, мужик в очках говорил:
— «Свидетельство…»
— «Дано сие предъявительнице сего Орловской губернии, Мценского уезда, села Спасского, принадлежащего Камер-Секретарю Ивану Сергеевичу Тургеневу, крепостной девке…»
— Девка… Хм… — послышалось в толпе мужиков, баб и девушек. – Уж писали бы просто…
И закрыла какая-то баба мужику рот рукой.
И, продолжая, старик читал:
— «… девке… Аграфене Антоновой, положенной по сказке в сем селе Спасском, в том, что дозволяется ей от господина своего выйти в замужество в Черненский уезд, в имение Надворного Советника Николая Сергеевича Тургенева».
— Это значит – к нам… К братцу его… — послышалось в толпе мужиков, баб и девушек.
И, продолжая, читал старик:
— «…Николая Сергеевича Тургенева, в село «Стекольная слободка»…»
— Куда?.. – переспросили в толпе.
— Да в колхоз… в «Венеру»… — проговорили в толпе, недовольные тем, что помешали слушать.
— «…за крепостного крестьянина, — продолжал читать старик, — Евстигнея Васильева, получившего от своего господина такое же дозволение на женитьбу…»
И продолжал старик:
— «…в удостоверение сего свидетельствую: Иван Тургенев».
И старик показал зрителю собственноручную подпись Ивана Сергеевича Тургенева на бумаге.
— Спасибо, что хоть жениться разрешали… — проговорили в толпе, расходясь в разные стороны, присоединяясь к песне, и гремела песнь.
И пелась песнь, и работали так: вынутые из своих гнезд иконы ставились в ряд к стене, так что получалась целая развернутая галерея типов, в которую всматриваясь, какой-то старик в очках в толпе, обращаясь к окружающим, но не поворачивая головы, сказал:
— И как это мы раньше не замечали. Ведь это же типичные контрреволюционеры. Ах…
Кто что нес: кто – плащаницу, кто – ризы, кто – налой. То, что не грузилось на телеге, складывалось к стене.
Тут к одному из комсомольцев, следившему за порядком, как-то боком подошел с маленькой иконкой в руках, которую он держал за спиной, какой-то тургеневский старичок и, предварительно перекрестившись где-то за углом на икону, трогательно попросил разрешения:
— …взять на память… Ну, может, и помолиться, как верующему еще человеку. Разреши, Николаша, взять к себе домой эту иконку, честное слово, никому не скажу.
И когда комсомолец ответил отказом, то старик обиделся и, обиженно проговорив:
— Пожалел для меня дерьма…
швырнул икону так, что от нее только щепки полетели.
— На, возьми… — пробурчал он…
И тут же начал ожесточенно долбить кувалдой какого-то черного святого в раме.
— Ничего не понимаю… — проговорил пораженный поведением старика комсомолец.
И когда тут же раздался невероятный треск, и все повернули головы и испуганно воскликнули:
— Что делает, что делает этот человек?
Мы увидели в одном из алтарей церкви чудовищно здорового мужика который, как сорвавшийся с цепи медведь, ломал, крушил, подминал под себя все, что было для него когда-то священным…
— Ай… — орали бабы и мужики, бросались в сторону, чтобы не убило.
И что-то падало, громыхало, как землетрясение, и говорили в толпе:
— А ведь какой мужик смирный был, а как простыл в германскую, нервный такой стал к богу, прямо не дай бог… Что у них там с богом вышло, прямо не знаю…
— Ай… — истерически кричали голоса – и во все стороны.
И опять что-то падало, громыхая, как землетрясение…
И пелась песнь, и знакомый нам старик в митре, высоко подняв в воздух на руках какого-то маленького, толстенького, как кубышка, мальчугана, ростом с обыкновенный русский сапог, кричал ему сквозь песнь и грохот в церкви:
— Архип, что делается… Ты смотри, что делается… Ты ни черта не понимаешь, Архип… Мне бы твои года сейчас, Архип… Дай мне твои года… Слышишь…
И кричал мальчик:
— Только урони… Только урони меня, — сердито кричал он басом, болтаясь и барахтаясь в могучих руках старика.
А посреди церкви, окружив старого учителя, стояло человек пятьдесят крошечных чудесных ребят, и под песнь, которую пели в алтаре бабы, и грохот в церкви, народнического вида учитель обессилено отвечал пристававшим к нему с вопросами октябрятам.
— А вот все-таки ему молились…
И какая-то девочка-крошка спросила:
— Ну а чему молились?
Уже вытирая пот платком, отвечал измученный руководитель:
— Молились вот этим деревянным разрисованным доскам, которые назывались иконами и которые были развешаны в этих храмах.
И спросил какой-то октябренок:
— А как?
Вытирая пот платком, еле отвечал измученный руководитель:
— Молились стоя и на коленях…
И спрашивала девочка-октябренок:
— А зачем на коленях?
Выжимая платок, вдребезги измученный руководитель еле говорил:
— Верующие, очевидно, были убеждены в том, что чем больше неудобств, тем усерднее молитва и скорее она дойдет до бога.
Учитель еще стоял.
Какая-то девочка-октябренок сказала:
— Странно…
И какой-то октябренок, обращаясь к теряющему сознание руководителю, улыбаясь, сказал:
— А потом я вам задам еще вопрос…
И, как сноп, грохнулся руководитель на землю.
Лучистые стояли дети, не понимая – неужели они могли довести до того, что он даже потерял сознание, и какой-то маленький клоп проговорил:
— Чтобы я еще раз пришел когда-нибудь в церковь… Можете быть уверены. Это же ерунда, и ничего больше.
— Как вы изволили выразиться?.. – спросил клопа-октябренка старик среди стариков.
— Ерунда, — проговорил с расстановкой крошка.
— Вам виднее, конечно, — проговорил с почтением старик. – Это мы темнота. А вам и карты в руки. Вы люди культурные.
— Марксисты, — проговорил другой старик.
— Академики, — проговорил третий.
И пелась песнь, и, орудуя наверху, чуть ли не под сводами храма, где-то на корпусе алтаря, около самого «святого духа», какой-то парнишечка-комсомолец кричал, что-то швыряя вниз:
— По-бе-ре-ги-сь!
И орал на него, съежившись и уклоняясь от удара, какой-то сидевший на приступочке рядом со стариком мужик пожилой.
— Тихо ты, черт! – кричал он.
— Отца убьешь! – орал сидевший рядом с мужиком старик.
— Тихо! Тебе говорят!.. – кричал опять мужик, ежась и уклоняясь, когда где-то опять рядом как громыхнет…
И хохотал старик…
— Вырос сынишка-то, — говорил он радостно и любуясь, — справный получился, ровный паренек.
— Мой-то? – спросил пожилой мужик, поглядывая наверх, — А что ж ему делается! Ведь в нашу породу пошел. Ну возьми, к примеру, меня, моего отца возьми, его деда, — девяносто два года, а ты смотри-ка, что он выковыривает…
— Поберегись! – орет басом красивый, бодрый старик, напирая плечом на плавно падающий целый иконостас с архангелом Гавриилом и прочими.
И как загремит, задрожит все кругом, когда повалился весь этот иконостас на землю.
И кричали, визжали кругом от страха, ежась к стенкам, бабы и мужики:
— Чтоб тебя, идола, съели черти. Что ты, с ума сошел?.. Убить хочешь, здоровый черт. Когда ты только умрешь, холера…
А старик опять:
— Поберегись! – рычал и напирал могучим плечом на плавно падающий другой целый иконостас с какими-то другими святыми.
И опять: как загремит, задрожит все кругом, когда повалился этот иконостас на землю.
И смеялись кругом, ежась к стенкам, бабы и мужики:
— Что ты, сказился, что ли… Убить хочешь. Вяжите его.
А старик опять:
— Держись, господи… — рычал и опять напирал могучим плечом на плавно падающий третий иконостас, вывороченный им со своего места.
И опять: как загремит, задрожит все кругом, когда повалился этот иконостас на землю.
И сильнее гремела песнь, громыхало, трещало со всех сторон в церкви, и знакомый нам старик в митре, опять поймав где-то своего Архипа маленького и подняв его опять в воздух, кричал:
— Архип, что делается… Ты смотри, что делается… Ты ни черта не понимаешь, Архип… Мне бы твои года, Архип… Дай мне твои года… Слышишь…
И кричал мальчуган басом, барахтаясь на длинных и могучих руках старика:
— Только урони… Только урони меня…
А на улице перед церковью знакомый нам маленький, рыженький мужичонка с красным бантом кричал истошно звонящему в колокол попу, сложив руки рупором:
— Батюшка, ну надо же кончать! Слышите, батюшка. Не верим! Звоните, не звоните, все равно не верим. Довольно, батюшка! Слазьте!..
Но все это достигает своего апогея тогда, когда в этот размах песни и криков у церкви врезался крик пьяного отца Степка среди пьяных арестованных, шагающих вдали от церкви под конвоем в район.
— Спасибо, сынок!.. Спасибо, родной!.. Спасибо за то, что погубил невинного!..
А тот, к кому обращались эти слова, сидел среди расположившейся на траве перед церковью громадной, празднично одетой толпы, которая пела песни, и пел вместе с ней и не слышал отца.
Но отец Степка не унимался. Это он, арестованный и пьяный, стараясь перекричать все, кричал:
— За что погубил, сынок?.. Не погибни, сынок!.. Прощай, сирота!.. Засоли огурцы хоть на зиму!..
А Степок пел вместе со всеми, пел одну из замечательных старинных народных песен, которых так много в этих местах.
— Будь счастлив, прощай, сынок, будь счастлив!.. – крикнул арестованный отец сыну уже с пыльной проселочной дороги, по которой, сопровождаемые эхом веселья и песен, бушующих в исчезающем за склоном холма колхозе, уходили арестованные под конвоем.
А в избе Осиповых какая-то чудесная девочка-пионерка, отчитываясь, как взрослая, говорила начальнику политотдела:
— С организацией бригад по охране урожая у нашей пионерии дело благополучно. Сбор оставшихся на полях колосков будет обеспечен.
Заговорил дальше ребенок, рисуя какие-то куколки, елочки, солнышко на бумаге:
— Расставлены силы. Распределены участки. Ребята подобраны. Вышки везде построены. Связь между вышками и штабом установлена. Неполадки заранее устранены. Можешь проверить, — говорил ребенок, рисуя какую-то картиночку.
А начальник политотдела, шагая по избе, слушал ребенка, потом подошел, взглянул, что рисовал ребенок, и, продолжая слушать его, вынул свой карандаш, поправил что-то, добавил что-то в рисуночке и, как будто так и надо, отошел молча, продолжая слушать ребенка, который и рисовал и говорил:
— Что же касается положения нашего Степка после того, как он выдал отца и всю эту банду, — то положение Степка становится в личном плане незавидным. Отец арестовывается. Мать умирает от побоев. В доме один Степок, на шее у которого – вся оставшаяся семья. Ему надо помочь.
— Все будет сделано, — ответил начальник политотдела.
— Только, конечно, не на словах, а на деле, — сказал ребенок. – А то, поскольку мне приходится тебя наблюдать, ты человек очень хороший, но иногда очень горячо берешься за что-нибудь, а когда дело подходит, ты остываешь. Ты меня понял?
— Но это ты неверно, по-моему, говоришь, — сказал начальник политотдела, не переставая ходить. – А впрочем…
— Было… Было… — настойчиво, но мягко проговорил ребенок. – Если подумаешь хорошенько, то вспомнишь.
— Возможно, ты права. Даже наверно права, — серьезно и искренне сказал старый начальник политотдела. – Да, черт его знает, иногда кажется, что все предусмотрел, — оказывается, нет. Ну, ты, конечно, права. Промахи есть… Что дальше?
— Больше, пожалуй, ничего, — проговорил спокойно ребенок, рисуя. – Остальное тебе расскажет Степок. Насчет моего отца тоже подумать следует, хороший человек, но пьет сильно. Хочешь, я подарю тебе на память эту картиночку? – спросил ребенок, показывая на то, что рисовал.
— Подари, пожалуйста, — сказал трогательно старый начальник.
— Ну пока, — проговорил ребенок.
— Пока, дорогой друг, — пожимая руку, проговорил начальник.
— Приходи сегодня на пленум сельсовета, — проговорил ребенок.
— А сегодня что, расширенный? – спросил начальник.
— У нас не расширенных не бывает, — ответил ребенок и ушел.
Начальник политотдела остался один и замер, раздумывая над рисунком, а потом обратился к зрителю и сказал:
— Вот если бы художники в свое мастерство вложили столько же чувства, сколько вложено сюда этим ребенком, то действительно рисовали бы так, как надо.
И показал зрителю этот рисунок, поясняя:
— Это, по мысли чудесного ребенка, должно изображать бесклассовое общество.
И, уже обращаясь к председателю колхоза Прасковье Осиповой, которой он показывал эту картинку, старый начальник восторженно говорил:
— Ты только посмотри, ты только посмотри, дура ты этакая, сколько здесь солнца, сколько здесь воздуха, земли, моря, цветов, счастливых людей… — говорил старый начальник, начиная будить Прасковью Осипову.
— Ты посмотри, сколько здесь счастья, ты посмотри, какие здесь радостные лица, сколько музыки в этом представлении у ребенка о бесклассовом обществе, и думаешь ли ты, чертова кукла, хоть во сне о нем?
И, смеясь, ответила, уже застегивая перед зеркалом последнюю пуговицу хорошего синего костюма и при галстуке, собравшаяся на смотр, все еще окончательно не проснувшаяся председательница колхоза:
— Меня интересует сегодня в бесклассовом обществе лишь одно – сумею ли я в этом бесклассовом обществе выспаться как следует. Пошли работать…
И вышли из избы на улицу.
А вдали на деревне, окруженный баянами, какой-то старик на лужайке уже перед совершенно пустой церковью, приплясывая, распевал веселые частушки:
«Бог с неба упал
со всего размаху,
зацепил за сельсовет –
разорвал рубаху».
В ОБЩЕМ, КАК ВЫ УЖЕ СУМЕЛИ ЕЩЕ РАЗ УБЕДИТЬСЯ, ПОГОДА БЫЛА В ЭТОТ ПРЕКРАСНЫЙ ИЮЛЬСКИЙ ДЕНЬ ТОЧНО ТАКАЯ ЖЕ, КАК И СТО ЛЕТ НАЗАД.
А арестованные поджигатели под конвоем все дальше и дальше удалялись от родных мест, изредка оборачивая свои взгляды на вдалеке виднеющийся колхоз, откуда все еще слышалась песня.
И вот уже скрылся колхоз за холмом и не слышно песни. Тихо кругом в этой размашистой среднерусской возвышенности, где много воздуха и где много простора. И когда в наступившей тишине и наступающей темноте на наших глазах арестованные под конвоем спустились в один из оврагов, в который уходила дорога, то случилось следующее: вместо того чтобы выйти из оврага и подняться на противоположный склон, на то место, где стоим мы с вами на дороге, по которой обязательно должны были пройти арестованные и конвой, мы вдруг видим, как на поверхность земли вместо долго не поднимающихся людей вылетела из оврага на одну секунду чья-то шапка и упала обратно в овраг, а потом, когда к тому месту, где мы стоим, подошла, направляясь по дороге через овраг, какая-то деревенская женщина с девочкой лет пяти-шести и, что-то увидев в овраге, судорожно всплеснув руками и схватив за руку девочку, бросилась назад, — мы услышали, как в овраге кто-то здорово заиграл на баяне знаменитое «яблочко» и на край оврага медленно вышли, уже без конвоя, мрачные все шесть человек пьяных преступников, в изорванных рубахах, один из которых по молчаливому решению всех молниеносно бросился на землю, стремительно стащил с себя сапоги и понесся, как стрела, очевидно, догонять убегающую женщину с девочкой, которая стала невольным свидетелем только что совершенного преступления, а остальные остались тут же на месте, на краю оврага, и мрачно, под неистовую игру на баяне «яблочка», наблюдали погоню.
И если бы вы видели, с каким отчаянием бежала изо всех сил женщина, волоча за ручку обезумевшую от страха и обессиленную девочку, стараясь уйти от погони…
А погоня, как пуля, вырвалась из-под аппарата и, как ястреб, стремительно понеслась, молниеносно сокращая расстояние между собой и обреченной жертвой, которая вдруг остановилась и, подняв испуганного насмерть ребенка на руки, застыла со скорбным, полным обреченности, но спокойным лицом, как рисовал на своих полотнах великий Микельанджело, и через мгновение ее и ребенка, как налетающий на фонарный столб со страшной силой автомобиль, сбил и вынес молниеносно из кадра налетевший убийца.
И, не сдвигая ни на один сантиметр нашей точки зрения (точки продолжающего снимать аппарата), мы через большой промежуток времени увидим, как в этом пустом кадре, который только и был заполнен после исчезновения женщины, ребенка и убийцы тургеневским ландшафтом и музыкой играющего где-то баяна, вдали у леса сошлись с одной стороны пять преступников, один из которых продолжал играть на баяне, а с другой – убийца женщины и ребенка и, соединившись вместе и не останавливаясь, скрылись в лесу.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: