Ржешевский А. Бежин луг (3)

30 Июн

«К ВЕЧЕРУ ЭТИ ОБЛАКА ИСЧЕЗАЮТ, ПОСЛЕДНИЕ ИЗ НИХ, ЧЕРНОВАТЫЕ И НЕОПРЕДЕЛЕННЫЕ, КАК ДЫМ, ЛОЖАТСЯ РОЗОВЫМИ КЛУБАМИ НАПРОТИВ ЗАХОДЯЩЕГО СОЛНЦА…»
И.С. Тургенев. Бежин луг.
Стало темнее. Резкие и отчетливые линии, выпуклости, разграничения красок начинают исчезать. Начинают преобладать полутона и удивительная мягкость рисунка, любого эскиза, в котором мы показываем уголок природы этих тургеневских мест.«НА МЕСТЕ, ГДЕ СОЛНЦЕ ЗАКАТИЛОСЬ ТАК ЖЕ СПОКОЙНО, КАК СПОКОЙНО ВЗОШЛО НА НЕБО, — АЛОЕ СИЯНИЕ СТОИТ НЕДОЛГОЕ ВРЕМЯ НАД ПОТЕМНЕВШЕЙ ЗЕМЛЕЙ…»
Ничто не нарушает этой торжественности природы. Тихо кругом.
Птицы уже уселись на ветки деревьев.
Стадо гусей, подгоняемое какой-то поющей маленькой девочкой, которая в маленькой лодочке стоя гребла, плыло, покрикивая, к своему ночлегу.
Вот о такой минуте беспримерного покоя и пишет Иван Сергеевич Тургенев:
«…И ТИХО МИГАЯ, КАК БЕРЕЖНО НЕСОМАЯ СВЕЧКА, ЗАТЕПЛИТСЯ НА НЕБЕ ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА».
И стало еще темнее.
Величественная природа стала еще явственнее принимать иные очертания, менее реальные и более фантастические, местами способные даже пугать.
И когда на одном кусочке этой засыпающей земли около убитого ребенка приподнялась, напрягая все свои силы, умирающая женщина и, поднявшись во весь рост, крикнула изо всех своих последних сил:
— П-о-м-о-г-и-т-е…
и тут же упала мертвая,
то какой-то прохожий, очевидно «истинно православный» тургеневский старичок, услыхав с далекой дороги далекое «п-о-м-о-г-и-т-е», прошептал:
— Убивают, — и перекрестился.
И, как бы в ответ на это, беспокойно спросил, оправдываясь перед нами и своей совестью:
— А чем же я еще могу помочь?
И прислушавшись еще раз к зловещей тишине, злобно сказал:
— Подите сами.
А В ТОМ ДОМЕ, ГДЕ, ПО ОПИСАНИЮ ИВАНА СЕРГЕЕВИЧА ТУРГЕНЕВА В ЗНАМЕНИТОЙ ПОВЕСТИ «БЕЖИН ЛУГ», ВОДИЛИСЬ ЧЕРТИ И ВСЯКАЯ ДРУГАЯ НЕЧИСТЬ…
В маленьком домике находился политотдел МТС.
В общем политотдел жил своей обычной жизнью.
Кто в политотдел, кто – оттуда.
И вот всем этим набит до отказа и всем этим гудит, как пчелиный улей, политотдел.
Кто с другом шепчется на ухо. Кто друг другу показывает в газете на что-то, кто-то кого-то подзывает… Но шум такой, что как работает здесь машинистка, как работает делопроизводитель в этих условиях, как работает секретарь политотдела, — просто непонятно. Все они окружены даже не двойной, а тройной стеной – пришедшим в политотдел за десятки верст разным людом.
Причем, если учесть, что, например, в этой каше некоторым людям почему-то весело и они хохочут во все горло;
Или какой-то бабушке очень грустно и она горько плачет с причитаниями, несмотря на то, что женорганизатор, она же один из помощников начальника политотдела, трогательно уговаривает бабушку среди рассевшихся кругом нее на стульях колхозниц и говорит бабушке, что, мол, «ну что ж теперь сделаешь, что умер, дорогая ты моя. Когда-нибудь и мы умрем. Не надо убиваться. Я понимаю, тяжело. Век прожили, золотые руки были у человека, и вдруг не стало его. У меня тоже недавно мама умерла». – И у женорганизатора, вспомнившего о своей матери, тоже появляются на глазах слезы,
А так как бабушка уже перебралась плакать на грудь женорга, то, глядя на это, плачут и другие женщины, которым горе бабушки и слезыженорга тоже тяжелы и небезразличны;
И если вскакивает редактор политотдельской газеты и кричит: «…Уверяю вас, товарищи, что при таких условиях работать совершенно невозможно…»,
То его все равно абсолютно никто не слушает;
Причем, если учесть, что тут же, криком крича, кто-то из политотдельцев, передавая какую-то телефонограмму по телефону, который всегда отвратительно работает, орет во все горло: «Категорически… В последний раз… За неисполнение сего… За саботаж… За срыв…» — и прочее;
Или вроде того:
«Ну где у тебя совесть, Яша? Совесть председателя колхоза, где у тебя, спрашиваю? Тоже пропил?» — спрашивает кто-то из работников политотдела какого-то оборванного человека;
или кто-то, выворачиваясь из-за угла и крича кому-то: «Поди, я тебе напишу, чтобы тебе телочку выдали. Поди сюда», — и тот громко выражает свою радость, —
то, я думаю, получится совершенно ясная картина обстановки, в которой протекает работа перед началом уборки хлебов. А о том, чтобы было чем дышать, и думать нечего. Жара невыносимая. Все пьют воду, что называется, ведрами. Кружки с водой так и ходят над головами.
Причем на долю того мужика, который притиснут толпой у окна, где стоит на подоконнике ведро с водой, работы больше всех выпало. Он уже с тупым равнодушием черпает воду кружкой, передает кружку в толпу, и можно быть совершенно уверенным, что если его сейчас спросить, зачем он и за каким делом приперся в политотдел, он, конечно, вам не ответит.
И прутся, и давят, и тискаются мужики и бабы в дверь какой-то комнаты, и без того забитой народом,
В которой между одним из измученных помощников начальника политотдела и представителем толпы колхозников происходит следующий диалог:
— Все сельскохозяйственные машины, которые прибыли в наше распоряжение, распределены до одной. На складах ничего нет, — проговорил помощник начальника политотдела.
— Пошлите еще молнию, мы телеграмму оплатим, — горячились мужики, хлопали по карману, и вытягивали бумажники и кошельки, и, по ним прихлопывая, кричали:
— Сколько хошь. Давай шпиговать телеграммы. Мне без машины лучше домой не возвращаться, — горячились мужики.
— Ты что думаешь, в Советском Союзе одна МТС, один наш район и один твой колхоз? Нет машин! – проговорил помощник начальника, обращаясь к сильно крикливому. – Неужели непонятно?
— Непонятно, товарищ Хавтерин, — проговорил вполне искренне какой-то старик.
— Ишь ты, брат, — проговорил помощник начальника, — а несколько сот лет до Октябрьской революции серпом и косой мог снимать хлеб? А сейчас непонятно стало.
— Непонятно, товарищ начальник, — упрямо и спокойно проговорил старый и седой старик. – Дай машины, и кончено.
И в то время мужики кричали:
— Без машины никак нельзя… Без машины – это гроб… От косы хлеб осыпается… Сами же будете за такую работу стегать…
— Ну зачем стегать. Вы люди сознательные, вам, по-моему, ясна задача, — проговорил, улыбаясь, помощник начальника, читая какую-то записку.
— А серпом такой сильный хлеб и до рождества снимать не закончишь, — горячились мужики.
А помощник начальника читал только что перед этим поданную кем-то через головы других записку в которой было написано следующее:
«Устройте мне для вновь организованного колхоза, обязательно потихоньку, три жатки. Мне до зарезу надо. Устройте, пожалуйста. Я этим жабам никому не скажу (и подчеркнуто), даю честное слово… (И подписано) Председатель колхоза «Нагасаки», бывший трюмный эскадренного миноносца «Стерегущий» Петр Степанов».
— Я здесь, товарищ начальник! – кричит через головы других здоровенный детина, очевидно автор этой записки.
А в это время помощник начальника писал уже на записке резолюцию следующего содержания:
«Оштрафовать на десять трудодней. Сообщить в правление колхоза и напечатать эту записку в газете». (Подпись.)
— Покорнейше благодарю, — прокричал мужик, принимая через голову других записку, которую ему передал с таким же конфиденциальным видом помощник начальника.
— Будьте любезны, — вежливо проговорил помощник начальника и добавил: — К секретарю.
— Есть – к секретарю! – проорал через головы других трюмный.
И, продолжая свою мысль, помощник начальника спокойно подтвердил мужичкам:
— Придется снимать рожь косами. Причем без всяких потерь.
И загалдели мужики:
— Не будем… И думать нечего. Давайте телеграмму в Москву. Не будем снимать косами хлеб… Вредительство… Мало заводов – давайте еще строить… — горячились мужики, и опять хлопали по карманам, и опять вытягивали бумажники и кошельки, и, по ним прихлопывая, кричали:
— Выпускайте еще заем – денег дадим сколько хошь. Давайте машины, а то уборочную провалим как пить дать.
Появился, протискиваясь в толпе, улыбающийся старый начальник политотдела.
И, радостно здороваясь, загалдели мужики, пожимая начальнику руку, и слышалось:
— Дарье Ивановне… — Товарищи Собину…
— Семену Егоровичу… — Дяде Васеньке…
— Ивану Ивановичу… — Я вас приветствую…
— Сидору Петровичу… — Василию Ивановичу…
— Тетушке Пелагее… — Товарищу начальнику…
— Итак, будем работать… Считаю разговоры оконченными. За работу, — проговорил старый начальник и, еле протискавшись в какую-то комнату, закрыл за собой дверь.
И как сыпанули мужички из политотдела:
Кто бегом, кто верхом, кто на телегах – понеслись к своим колхозам с шумом, стоном, криками по лесным дорогам.
А старый начальник политотдела в другой комнате подошел к столу и стал говорить в микрофон, обложив себя со всех сторон сводками:
— Алло… Радиоузел?
В радиорупоре, как полагается, вначале что-то похрипело немножко, а потом чей-то голос проговорил:
— Радиоузел отвечает…
— Ну как, готово? – спросил старый начальник.
— Все в порядке.
— Проверили? Все председатели колхозов собрались по своим сельсоветам у микрофонов?
— Точное количество собравшихся не могу сообщить, — раздалось в рупоре. – Во всяком случае, отвечают все сельсоветы.
— Ну, давайте-ка мне Троицко-Бачурский сельсовет, — попросил старый начальник.
И слышно, как в эфир кто-то приказывал:
— Алло… Алло… Троицкое-Бачурино… Алло… Троицкое-Бачурино…
И мы видим в наступающей темноте большую дорогу. Около дороги – телеграфные провода. На дороге – воющую на луну собаку. И вдали, в темноте, — виднеющееся Троицкое-Бачурино, которое молчит и не отзывается на раздающиеся в эфире призывы.
Причем, только когда мы переходим к зданию сельсовета, мы видим, как зашевелились от призыва в эфире собравшиеся у наушников и маленького громкоговорителя все председатели колхозов и сельсовета. И если бы вы видели эти лица с наушниками на ушах в комнате, в которой накурено предельно, и, очевидно, председатель сельсовета с повязкой на щеке и, несомненно, с невероятной зубной болью в телефонную трубку, которая здесь заменяет микрофон, сказал:
— Алло… Троицкое-Бачурино слушает.
— Почему долго не отвечаете? – раздался голос начальника политотдела в рупор. – Так не годится, товарищи, ведь вы не одни. Этак мы затянем перекличку на черт знает какое время, — говорит Василий Иванович. – Кто у микрофона?
— Это я, Василий Иванович. Ой… Степа… Ой… — ответил мужик с зубной болью.
— Кто? – переспросил Василий Иванович.
— Степа, председатель сельсовета. Ой… — проговорил, еле превозмогая зубную боль, мужичок.
— Ах, Степа… Здравствуй, Степа. Что тебя плохо слышно. Опять зубы болят?
Мужики так и заерзали на своих местах, улыбаясь и выражая на своих физиономиях удовольствие, что, мол, «все знает этот человек».
— Да тише вы… — огрызнулся на мужиков председатель и заговорил в микрофон: — Зубы болят опять, Василий Иванович. Прямо на стену лезу…
— Я тебе несколько раз говорил, — раздался голос начальника, — что зубы нужно немедленно лечить. Иметь плохие зубы – это просто некультурно, Степа. Это просто не по-советски, и, наконец, это мешает работе. Как дела у тебя, Степа? Все колхозы твоего сельсовета кончили сенокос? Приступаете ли завтра к уборке хлебов? Кто с сенокосом влезает в уборочную хлебов?
— К уборке хлебов приступаем завтра, Василий Иванович. Сенокос закончили все, кроме колхоза «Венера», — проговорил председатель.
— А председатель «Венеры» сейчас в сельсовете? – раздается голос начальника.
— Здесь.
— Давай его сюда.
— Здравствуйте, Василий Иванович, — проговорил молодой парень, председатель колхоза «Венера».
— Здравствуй, Гриша, — раздался ласковый голос начальника. – Гриша, что же это ты, батенька мой, зашился?
— Завтра закончу, Василий Иванович, — ответил уверенно Гриша.
— Ну, а скажи, — послышался голос начальника, — как коммунист коммунисту: закончишь завтра?
— Нет, Василий Иванович, — проговорил Гриша сконфуженно.
— Так какого же ты черта мне врешь? – заклокотало в рупоре.
— Послезавтра обязательно закончу сенокос, — проговорил Гриша, — и немедленно приступлю к уборке. Вы ведь сами знаете, какой у меня колхоз. Я в одну свою конюшню соберу все колхозы нашего сельсовета, закрою дверь, и вы их не найдете, — проговорил Гриша.
— Тем более, — послышался голос начальника. – Гигант колхоз, председатель – комсомолец, народ все сознательный…
— Какой, к черту, сознательный, — проговорил Гриша. – Молодежь развинтилась больно, Василий Иванович.
— То есть как так? – послышался голос начальника.
— Да уж больно ребята, понимаете ли, Василий Иванович, распустились. На уборку приходят сонные, ночью не спят, колобродят с девушками до зари, а на заре – косить. Ну какой он, к черту, работник после этого.
— А комсомол? – послышался голос начальника.
— А комсомол, как всегда, впереди. Дело такое, сами понимаете. Собственно, работать они работают крепко, но вы понимаете…
— Ах вот какие разговоры… А Настенька в сельсовете? – раздался голос начальника.
— Здесь.
— Дай-ка ее к микрофону.
— Здравствуйте, Василий Иванович, — проговорила в трубку очень красивая девушка.
— Здравствуйте, Настенька. Настенька, все это очень хорошо, красиво и занимательно, но сейчас это никуда не годится, Настенька, — проговорил начальник и продолжал: — Настенька, у меня к тебе внеочередное задание…
— Я вас слушаю, Василий Иванович, — проговорила девушка.
— Сможешь ли ты, — послышался в рупоре голос начальника, — уговорить девушек, недельки этак на две, не выходить после работы совсем, а если выходить, то возвращаться домой не позже одиннадцати?
— Будет сделано, Василий Иванович, — проговорила, смеясь, красивая девушка. И если бы видели вы огорченные физиономии присутствующих комсомольцев.
— Дай-ка опять Гришу, Настенька. До свидания, Настенька.
— До свидания, Василий Иванович, — проговорила девушка и передала трубку Грише.
— Я вас слушаю, — проговорил Гриша.
— Четвертой бригады – бригадира Петрова сменил, Гриша?
— Сменил, Василий Иванович.
— Кто теперь бригадиром? – спросил начальник.
— Иванов, — проговорил Гриша.
— Прошка? – послышался голос начальника.
— Прошка, Василий Иванович.
— Лодыря и бездельника убрали, а пьяницу выбрали. Здорово, — послышался раздраженный голос начальника.
— Он обещал не пить, товарищ начальник, — проговорил Гриша, лихорадочно подзывая к микрофону присутствующего здесь Прошку.
— Не верю… Не верю в чудеса… — убежденно говорил в микрофон начальник.
— Не буду пить, — проговорил Прошка, толкаемый Гришей к микрофону. И опять тихо: — Не буду, Василий Иванович, даю честное слово.
— Ах, это ты, Прохор? – послышался голос начальника. – Ну и хитрые же. Здравствуй, Прохор. Ну, так как же будем с тобой?
— Не буду пить, Василий Иванович. Ей-богу, не буду, — проговорил уверенно Прохор.
— Ну, а скажи честно, — послышался голос Василия Ивановича, — как порядочный человек скажи: вот если бы сейчас я тебе преподнес шкалик… Выпил бы? А?
— А есть? – страдальчески произнес Прохор, и мужики загрохотали.
— Ну, давайте спокойнее, давайте спокойнее, — послышался в микрофон голос начальника, который сам смеялся. – Прохор, пусть будет так. Я тебе в последний раз верю. Парень ты хороший. Работник мог бы быть прекрасный, если б не был такой пьяница. За что тебя сняли изФрунзенского сельсовета? За пьянство. Что ж, так и продолжать думаешь? Такая замечательная жена, такие прекрасные дети, а отец – пьяница. Ну куда ж это, к черту, годится. Как здоровье жены?
— Спасибо, Василий Иванович, — проговорил Прохор.
— А как дети?
— Тоже хорошо, Василий Иванович.
— Передай им от меня привет и больше всех – Анютке. Это моя любимица. И скажи, что я ради них поверил тебе последний раз. До свидания. Дай-ка сюда Гришу.
— Я, Василий Иванович, — проговорил Гриша.
— Как, Гриша, с расстановкой рабочей силы? Каждая бригада будет знать точно свой участок и что нужно будет ей делать? Путаницы не будет, как в прошлом году? Такой хороший урожай требует еще более к себе внимательного отношения.
— Все будет в порядке, Василий Иванович, — проговорил Гриша. – Будьте покойны, обеспечим.
— Дай-ка сюда Степу, — проговорил начальник.
— Я, Василий Иванович.
— Степа, тракторы пришли? – послышался голос начальника.
— Как раз сейчас идут по дороге в колхозы.
— Обязываю тебя, Степа, проследить, — послышался голос начальника, — чтобы уборка хлебов этого года прошла образцово. Не забывайте, что на вас сегодня смотрит весь мир.
— Что он сказал? – проговорил какой-то мужик другому.
— На нас смотрит весь мир, — ответил мужик.
— Ну конечно, — проговорил, как будто это само собой разумеется, тот, кто спрашивал.
— Итак, до свидания, товарищи, — послышался голос начальника.
— До свидания, Василий Иванович, — проговорил Степа и тут же добавил:
— Василий Иванович!
— Что такое?
— Капелек от зубов пришли мне, пожалуйста, — жалобно попросил Степа.
— Обязательно завтра пришлю, — послышался голос начальника. – А у тебя как болит? Тогда, когда ты горячую воду пьешь или холодную?
— Холодную, — проговорил Степа.
— Хорошо, — послышался голос начальника. – Поговорю с врачом и пришлю обязательно, а возможно, даже сам его с собой привезу на машине. До свидания, товарищи.
— Настенька, подожди! – кричал Гриша и несся за девушкой.
Что есть силы бежала от него до тех пор девушка, пока он ее не нагнал и они не застыли в поцелуе.
Ночью по дорогам Троицкого-Бачурина ползли, переваливаясь, тракторы…
А старый начальник уже запрашивал Скуратовский сельсовет, но оттуда упорно не отвечали, не потому, что не хотели отвечать, а потому, что в этот момент, забравшись на телеграфные столбы, знакомые нам преступники из Тургенева, вышедшие ночью из леса, рвали провода, а присутствующий здесь отец Степка, зарядив винтовку, повернулся и пошел с благословения других через темнеющие поля в сторону колхоза.
ЗНАКОМЫЕ ВСЕ МЕСТА. ТОГО И ГЛЯДИ, ВЫ ВСТРЕТИТЕ НА НОЧНОЙ ДОРОГЕ ГЕРОЕВ ТУРГЕНЕВСКИХ «ЗАПИСОК…» — ХОРЯ И КАЛИНЫЧА, БИРЮКА ИЛИ ЗНАМЕНИТОГО КУЛАКА БУРМИСТРА СОФРОНА ИЗ ШАПИЛОВКИ.
В общем, все на месте. Особенно в темноте, когда издали не видать ни радиоантенн, которые, как паутины, переплелись над крышами деревушек, когда на церкви незаметен красный флажок, когда не выделяется из темноты трехэтажная школа деревушки, когда на два часа в сутки засыпает политотдел и мимо вас с гиканьем, по соседней дороге пронесется табун в ночное, — фантазировать можно сколько угодно и в воображении восстанавливать картины далекого прошлого, если ход ваших мыслей не осадит какой-нибудь взбесившийся грузовичок, который, как сумасшедший – чтоб он пропал, — пронесся ночью по дороге.
Долго шел отец Степка, с трудом переставляя ноги.
«Нигде не мерцал огонек, не слышалось никакого звука. Один пологий холм сменялся другим на его пути.
Темное чистое небо торжественно и необъятно высоко стояло над ним со всем своим таинственным великолепием.
Он повернулся в кусты и вдруг очутился над страшной бездной и, быстро отдернув занесенную ногу, перекрестился. Сквозь едва прозрачный сумрак ночи он увидел далеко перед собой огромную равнину».
БЕЖИН ЛУГ (ТАК НАЗЫВАЛАСЬ СЛАВИВШАЯСЯ ПО ВСЕМУ ОКОЛОТКУ ЭТА МЕСТНОСТЬ).
И вначале далекой, а потом все приближающейся, полной волнующей поступи, суровой и мощной музыкой, мотив которой должен быть в полном противоречии с кажущимся представлением, что музыка, которая будет сопровождать «Бежин луг», должна быть, если так можно выразиться, по-тургеневски лирична, — повторяю, наша музыка, нашего «Бежина луга», должна быть органически связана с нашим великим временем, с его характером, с его лирикой, с его суровостью, с его мощью, лучшей из идей за все время существования человечества – и вот этой музыкой мы и встретим наш Бежин луг.
Наша встреча с Бежиным лугом ночью – это концерт.
«Широкая река, — пишет Иван Сергеевич, — огибала его уходящим от него полукругом, стальные отблески воды, изредка и смутно, обозначали ее течение, а прямо перед ним, в глубине равнины, возле речки, которая в этом месте стояла неподвижным зеркалом под самой кручью холма, красным пламенем горели и дымились друг подле дружки два костра».
Пусть будет так же и теперь, так как издали, ночью все и сегодня, как восемьдесят пять лет назад.
(Я лично был на Бежином луге, очевидно, тоже в такую же душистую, размашистую, летнюю русскую ночь, по колено в полевых цветах, когда весь наш земной шар, как одинокий слушатель в необъятном концертном зале, вслушивался в величественный оркестр сияющих в бездонном, черном небе кристальных и трепетных зеленых, зеленых звезд…)
Зеленые звезды мы заменяем музыкой, пусть вокруг костров и в ночной реке, купаясь, копошатся дети.
Пусть еще дети на своих неоседланных лошадях стремительно спускаются стаями с окружающих холмов.
А другие уже, как львята, вцепившись в гривы испуганных лошадей, во весь дух несутся по лугу, с разных сторон встречаясь, сталкиваясь, приветствуя друг друга, собираясь в ночное…
И слышатся в темноте вопросы, ответы, крики, возгласы:
— Здорово!.. – Здорово!..
— Ну, как? – Нет еще…
— Николай?.. – Петька…
— Начали?.. – Нет…
— Уже? – Нет еще…
— Ванюшка!.. – Фаддей…
— В чем дело?.. – Сено возили…
И пусть лохматые собаки носятся вокруг костров.
Пусть в свете костров мимо шалашей на Бежином луге проносятся на своих конях приветствуемые товарищами все вновь прибывающие дети.
Чтобы везде были дети. Дети, спутывающие при свете полыхающих головешек ноги коней.
Дети, купающиеся в ночной реке.
Пусть детские звонкие голоса как можно громче раздаются по равнине…
И когда прогремят фанфары и грянет величественная песнь, песнь, которую будут петь дети на Бежином луге ночью, — пусть горят костры, и горят как можно ярче и отчаяннее.
Песнь гремела.
Что-то прошептав, отец Степка повернулся и пошел в сторону от обрыва.
И через несколько минут, перебравшись через изгородь, сделав несколько шагов, встретил на своем пути столб, на столбе была доска, а на доске было написано: «Курить строго воспрещается».
Дымя цигаркой и не обращая внимания на надпись, он шагал, настороженный, дальше и, встретив на своем пути следующий столб, на котором была прибита доска, и на доске было написано: «Прекратите курить», озираясь по сторонам, плюнул на ладонь и погасил о голую ладонь цигарку.
Он миновал столб, еще более настороженный, и, все время оглядываясь по сторонам, нагнулся и, пробежав в таком положении десятка три шагов, застыл, прижавшись к последнему столбу, на котором была прибита доска и на доске было написано: «Брось папироску».
Он тяжело дышал, озираясь по сторонам. Кругом не слышалось никакого шума. Он рванулся вперед, потом упал и уже на брюхе, ползком, в пыли, как гадина, дополз до темноты, которая гигантской стеной, как застывшая черная колонна войск, стояла, заслоняя собой горизонт.
Это был хлеб.
Столько хлеба никто никогда не видел.
Тяжелый, спокойный, в золотых колосьях, стоял хлеб под звездным небом.
И редкие, как в океане острова, стояли на вышках, охраняя это социалистическое сокровище, бодрствующие ребята-пионеры из бригады «Охрана урожая».
Кругом не слышалось никакого шума, лишь изредка в узкой реке с внезапной звучностью блеснет большая рыба, и прибрежный тростник слабо зашумит, едва поколебленный набежавшей волной.
И вдруг… прогремел выстрел.
На одной из вышек в океане ржи зашатался окровавленный ребенок (Степок) и, слабо вскрикнув, хватая руками воздух, полетел вниз.
А он убил, гадина, да еще перекрестился. Прислушался: тихо. Смертельно ранил да еще подошел к умирающему ребенку со словами:
— Ну вот и я, сынок. Здравствуй!
Подсел к окровавленному, валяющемуся в пыли маленькому сыну, предлагая ему:
— Давай-ка, сынок, поговорим, кое о чем и как подобает отцу с сыном… Слушай, сынок..
И со всей своей проклятой церковнославянской, так называемой «истинно русской простотой» начал, покачиваясь, поджав под себя ноги:
— Когда господь бог наш всевышний сотворил небо, воду и землю и вот таких людей, как мы с тобой, дорогой сынок, он сказал…
— Что он сказал? – спросил умирающий в пыли ребенок, открыв широко глаза, уставившись потухающим взглядом в небо, и не понять, был ли этот вопрос обращен к отцу или возник самостоятельно в головке умирающего.
— Он сказал, — продолжал убийца-отец, — плодитесь и размножайтесь, но если когда-либо родной сын предаст своего отца, убей его, — говорит в Священном писании господь бог. – Тут же убей.
— Так и сказал? – прошептал Степок, сжавшись в комочек.
— Так и сказал, — подтвердил убийца. – Как собаку, убей, — говорит господь бог. – Слышишь, сынок? Ты о чем думаешь?.. – начиная тормошить, дергать умирающего ребенка, говорил, еле сдерживая свою ненависть к сыну, убийца-отец. – Слышишь? Я кому говорю…
А сынок окровавленный лежал в пыли. Умирающий ребенок о чем-то думал, ребенок шептал:
— Что бы это такое могло быть? Кто же это мог выстрелить?
— Тише… — отрезал убийца, чем-то встревоженный, и зажал с силой рукой ребенку рот.
И, вырываясь, не понимая, агонизирующий ребенок ловил руку убийцы, целовал ее и лихорадочно бормотал:
— Мамочка, холодно мне. Накрой меня потеплее, мамочка. Прижмись ко мне. Холодно твоему Степку, холодно…
— Тише… — хрипел убийца, вырывая руку, приподнимаясь и оглядываясь, вслушиваясь в ночь, в которой слышалась песнь детей из Бежиналуга с ночного, и вдруг, что-то увидев, убийца истерически крикнул:
— Куда?!
— Я сейчас… В политотдел… Я к дяде Васе… — шептал, как бы по секрету, прикладывая палец к губам, агонизирующий Степок, который, пока убийца-отец озирался по сторонам, оказывается, собрав все свои силенки, взвинченные агонией, встал и побежал, окровавленный, по дороге в хлеба, крича отцу уже издали:
— Я скажу ему… Дядя Вася… Ты знаешь… Я слышал выстрел в хлебах!
И, вскинув на прицел берданку, выстрелил ему в спину с колена убийца-отец.
И говорил смертельно раненный еще раз, на наших глазах, но продолжающий двигаться по дороге агонизирующий ребенок:
— Чу, слышишь?! Вот опять выстрел, дядя Вася. Что бы это такое могло быть? Может быть, кого-нибудь уже убили. Пойдем искать, дядя Вася! Пойдем!..
И, молниеносно вогнав трясущимися руками в дуло патрон и вскинув на прицел берданку, ахнул еще раз с колена из берданки вслед сыну теряющийся убийца-отец.
А умирающий, расстрелянный Степок уже повернул в хлеба. Степок раздвигал взволнованные им и налетевшим ветром хлеба, лихорадочно шел, он искал и кричал:
— Врешь!.. Не уйдешь!.. Сюда, дядя Вася! Убийца здесь. Сюда… Не уйдешь… Бейте в набат… Вызывайте всех. Сюда… За мной… Здесь выстрел был… Давайте сюда всех. Разбудите Москву!.. Окружай!.. Окружай!..
И с криком:
— Вот он! – вырвавшись, как страшный сказочный призрак, из вздыбленного, разбуженного налетевшим внезапным штормом золотого океана мятущейся ржи, смертельно раненный ребенок в своей последней агонии бросился на дрожавшего от ужаса от всего виденного, расстрелявшего все патроны отца-убийцу, и, сбив его с ног, Степок, вцепившись, как маленький тигр, покатился с ним на землю, бессознательно вырвал у него ружье и, уже не обращая внимания на убийцу, который тут же, с перекошенным от страха лицом, исчез в хлебах, торжествующий, чувствуя, что держит что-то в руках, вскочил на ноги и вдруг, увидев в своих руках ружье, проговорил, озадаченный, по-детски улыбаясь:
— Ух, какой большой пугач! – и упал замертво.
НО ЛЮДИ ВЕЗДЕ УЖЕ ПРОСНУЛИСЬ.
Некоторые, предчувствуя недоброе, выскочили из изб и, раздетые, в одном белье, стояли в темноте на улицах колхоза, внюхиваясь в темную ночь и как бы ожидая еще выстрела.
Другие, оставаясь в постелях, лежали с открытыми глазами и, прижав руку к груди, слушали, как билось их сердце.
В политотделе, который находился в бывшем кулацком хуторе и отстоял от колхоза приблизительно в трех верстах, вспыхнули в окнах огоньки. Из здания конторы, застегивая кожаную тужурку, вышел знакомый нам пожилой начальник политотдела.
— Ну и ночь… — проговорил он, подходя к группе людей, столпившихся в темноте и выскочивших на улицу кто в чем, а некоторые – только в одних кальсонах.
— Да… Хорошо… — проговорил кто-то, дрожа от холода в темноте, и это было единственным, что нарушило тишину, в которую каждый вслушивался по-своему.
Опустивши глаза вниз, замолкнувший начальник политотдела, почесывая у себя в седом затылке, думал о том, о чем думали все: «Что бы это такое могло быть?..»
И как ни уговаривали свою тревогу проснувшиеся в разных местах люди, которые говорили себе: «Ну подумаешь, выстрел… Мало ли кто выстрелил… Взял и выстрелил, что ж тут такого. Ну шел себе по дороге человек, а навстречу ему – заяц. Ну и выстрелил себе человек… Да если бы у меня было ружье, так я тоже, может, снял бы его с плеча…»
И каждый, так думающий про себя человек, не заканчивая эту версию, обрывал тут же мысль, потому что думающие одинаково люди, поднимая головы и встречаясь взглядами в темноте, читали друг у друга в глазах: «Нет, батенька, здесь что-то такое не то… Не то».
И в темноте в разных местах вспыхивал, как затяжка цигаркой, редкий разговор о том, в какой стороне прозвучал выстрел, потому что, если бы знать где, так можно было бы идти. А так что попрешь… На ура… В темноту-то… Ого…
И опять начиналось:
Одни говорили, что выстрелы были «там»…
Другие – «нет, там», третьи – еще где-то.
Собаки, дремавшие до сих пор, вскочили на ноги и, застыв, глухо ворчали. Лошади в табуне, лежавшие до сих пор в слабом забытьи, подняли головы, вслушивались в ночь.
Поднятая криком тревоги прибежавшего изо всех сил к реке, к ночному табуну, обессиленного мальчика-пионера с вестью об убийстве Степка,
Стая его ровесников уже, как вихрь, неслась на пятидесяти неоседланных лошадях,
Напоминая собой что-то из чудесного сказочного сна из «Тысячи и одной ночи»,
И, миновав вспаханное поле, потонула в океане золотой и взволновавшейся таким ураганным нашествием и проснувшейся ржи.
Всем своим существом услышал и почувствовал умирающий в пыли Степок приближающийся грохот и, подняв тяжело ресницы, с улыбкой на лице встретил друзей-товарищей, зацеловавших его и услышавших от него имя убийцы.
— Отец… — прошептал умирающий.
А через секунду, вскочив обратно на лошадей и разделив задачу, восемь мальчиков на неоседланных лошадях помчались к колхозу. И еще восемь, спустившись на конях с кручи и бросившись в реку, переплыв ее и выбравшись на другой берег, помчались через луг к политотделу.
Восемь осталось около умирающего Степка, и один из мальчиков, тут же забравшись на вышку, заменил сраженного бойца.
А основной табун, как ураган, уже мчался дальше по пути, указанному умирающим Степком, в сторону, где скрылся убийца.
И ЗАГУДЕЛ В КОЛХОЗЕ НАБАТ.
Уже по улицам колхоза ночью на взмыленных лошадях мчались дети, поднимая тревогу.
Всей обоймой, выпущенной из маузера в звездное небо, поднимая тревогу, покрыл известие об убийстве Степка старый начальник политотдела, получив это сообщение от ворвавшихся на конях в ворота мальчиков.
Гудел в колхозах набат…
Дети кричали, тащили отцов с улицы.
И стар и млад, схватив что попало под руку, вооруженные кто ружьем, кто колом, ломая изгороди, бежали через поля из колхозов в сторону опушки леса, из которого раздавались выстрелы из обрезов кулаков;
Уже присоединившихся к отцу-убийце и стрелявших по юным всадникам, настигнувшим убийцу и носившимся по ночному полю на пятидесяти неоседланных лошадях, не выпуская из виду убийцу, но и не приближаясь к нему близко.
Ночь зажила по-другому.
Выбравшиеся на улицы колхозов проснувшиеся дети, от едва научившихся ходить и чуть-чуть старше, смешно «комментировали» между собой разворачивающиеся события, отголоски которых в виде отдельных выстрелов долетали до них. И, разговаривая басом, какой-то карапуз, изображавший из себя Василия Ивановича Чапаева, раскладывал перед детьми картошки и спрашивал:
— Где, по-вашему, должен сейчас находиться командир?
«БЕСЧИСЛЕННЫЕ ЗОЛОТЫЕ ЗВЕЗДЫ, КАЗАЛОСЬ, ТИХО ТЕКЛИ ВСЕ, НАПЕРЕРЫВ МЕРЦАЯ, ПО НАПРАВЛЕНИЮ МЛЕЧНОГО ПУТИ, И, ПРАВО, ГЛЯДЯ НА НИХ, ВЫ КАК БУДТО СМУТНО ЧУВСТВОВАЛИ САМИ СТРЕМИТЕЛЬНЫЙ БЕЗОСТАНОВОЧНЫЙ БЕГ ЗЕМЛИ…»
И.С. Тургенев. Бежин луг.
И эти слова были уже насыщены возникшей откуда-то тихо струившейся музыкой волнующего «Реквиема» Моцарта. И где-то пел печальный и торжественный, далекий, далекий величественный хор.
Но это не был утопающий в алых знаменах всех боевых десятилетий бессмертного большевизма, в знаменах, поникших своими золотыми звездочками, окутанными черным крепом, душераздирающий и душистый всеми своими умирающими цветами ночной мраморный Колонный зал Дома Союзов – нет… Но это было тоже ночью. Это был Бежин луг.
А у костра, на берегу реки, протекающей по знаменитому Бежину лугу, окруженный застывшими мальчиками, у которых были полные слез глаза, умирал, не приходя в сознание, принесенный сюда Степок.
— Вы мне мешаете, дети, — тихо и сурово проговорил примчавшийся на мотоцикле пожилой доктор.
— Мы мешаем? – почти шепотом переспросил доктора кто-то среди детей. И столько неподдельного, и девственного, и лучистого удивления было в этом вопросе, что доктор даже смутился и, лихорадочно что-то разыскивая в своей походной аптечке, забормотал:
— Собственно, конечно, дети, не вы мне мешаете – я здесь лишний. Вы извините, дети. Я знаю, я помешал вашему веселью… Вашему счастью… Вашим радостным крикам… Играм. Не место здесь доктору… Это совершенно ясно. Но иногда… Вопреки всему… Черт подери…
— Доктор… — тихо перебивая доктора, спросила, нервничая и еле владея собой, какая-то маленькая девочка-пионерка.
— Я доктор, — сказал сурово, уже наклоняясь над Степком, доктор.
— Скажите, а сердце… — продолжала свою мысль и, пугаясь ее, спрашивала чудная девочка…
— Что – сердце? – переспросил сурово доктор, нервно прощупывая, не поворачивая головы в сторону детей, местонахождение пули у распростертого на земле Степка.
— Сердце Степка… — с трудом пояснила девочка.
— Ну говори, говори… — говорил доктор, не поворачивая головы и то тут, то там нервно прощупывая тело Степка.
Но девочка уже не могла вымолвить слово. Девочка беззвучно рыдала.
Тогда другой пионер – мальчик, став рядом с рыдающим ребенком, которому какой-то третий ребенок с другой стороны зажал рот рукой, тихо спросил доктора:
— Может быть, я скажу… Она не может…
— Говори… Говори… — говорил сердитый доктор, стараясь найти пулю.
— Бьется ли сердце Степка или уже нет?.. – произнес тихо мальчик.
И, продолжая уже выслушивать сердце Степка, доктор повторял:
— Бьется ли сердце Степка или уже нет?.. Так… Так… — говорил доктор, вслушиваясь.
— Вот здесь слабо бьется, — сказал, наконец, доктор.
И поднявшись с колен, и прижав к себе спрашивающего мальчика, и приложив свое ухо к тому месту груди, где обычно бьется наше сердце, доктор громко сказал:
— А вот здесь сердце Степка бьется прекрасно…
И, уже роясь в своей аптечке и вынимая какие-то инструменты, доктор продолжал говорить радостно:
— Сильно бьется… Так, как и требуется… Замечательно бьется. Как у большевиков… Ну послушайте сами, дети…
Дети слушали сердце другого лучистого мальчика…
— Ну не правда ли, прекрасное сердце?.. – спрашивал доктор.
— Ах, какое сердце!.. Ну прямо удивительно!..
Чудесные дети по очереди слушали сердце своего товарища, безмолвно кивали головами, радостные, и, улыбаясь, говорили сердитому доктору умоляюще:
— Доктор, мы ведь знаем, что умрет Степок… Вы только, пожалуйста, доктор, приведите его в сознание. Сделайте так, чтобы он улыбнулся нам, и нам больше ничего не надо…
Исчезла улыбка при этих словах на лицах детей. Кто-то зарыдал. И кто-то за всех зашептал:
— Он умрет, доктор?
— Кто умрет!.. – загремел во весь голос доктор сурово.
Улыбка надежды озарила лица оживившихся детей.
А доктор уже гремел по всем Бежину лугу, доктор понимал детей, доктор убежденно разъяснял, доставая из аптечки инструменты:
— Что значит – умрет?.. Чушь, дети… Чепуха… Вам, юным ленинцам, должно быть уже известно, что в науке нет такого слова… Я приведу его в чувство… — говорил горячо и сердито доктор, поднимаясь с колен.
— Но я вас прошу… — проговорил он тут же сурово, обращаясь к застывшей куче детей, — разойтись по Бежину лугу… Мне теперь не мешать… И пока я постараюсь привести Степка в сознание, вы соберите… — проговорил как можно торжественнее, заинтересовывая ребят, доктор, — как можно больше цветов для него… Но только как можно тише. Договорились?
И тут же склонился над умирающим Степком, нервный, ощупывающий своими длинными, белыми, тонкими пальцами.
«ЭТА БЕЗЛУННАЯ НОЧЬ, — БЫЛА ВСЕ ТАК ЖЕ ВЕЛИКОЛЕПНА, КАК ПРЕЖДЕ».
И.С. Тургенев. Бежин луг.
И эти слова были так же насыщены тихо струившейся музыкой волнующего «Реквиема» Моцарта, и где-то пел печальный, торжественный, далекий, далекий величественный хор.
Но, я повторяю, это не был душераздирающий и душистый всеми своими умирающими цветами, ночной мраморный Колонный зал Дома Союзов… Нет… Это было ночью, это был все тот же Бежин луг, по душистой беспредельной шкуре которого медленно двигались в темноте, цепями, бесчисленные дети, собирая цветы…
И то тут, то там несколько раз кто-то из детей, призывая к тишине, тихо кричал:
— Тише…
— Как можно тише…
— Т-с-с-с… — прошептал кто-то в момент, когда дрогнули веки, и через большую паузу Степок приоткрыл глаза и увидел кого-то, и у улыбающегося Степка вырвалось тихое: — А-а-а…
Всю любовь, всю свою нежность, всю свою возвышенную философию прекрасного третьего поколения большевиков вложили дети, застывшие с громадными букетами цветов в руках, в свои бесчисленные лучистые улыбки, которыми они встретили улыбку узнавшего их умирающего Степка.
— Споем, что ли… — прошептал умирающий Степок, улыбаясь.
И тихо запелась такая песнь, какую вы никогда не слышали, и, повернув головку набок, тихо шевеля губами, казалось, тоже пел беззвучно Степок.
А в стороне на лугу у реки, среди детей, окруживших врача, слышалось:
— Ну и доктор… Вот так доктор… Ах и доктор… Ну, это такой молодец! – восклицали один за другим карапузы и от мала до велика по большому, как взрослые, как равные с равным, схватывали руку врача одной своей ручонкой и, придерживая ее другою своей крошечной рукой, хлопали по большой его ладони и кричали восторженно, а он отбивался; он, доктор, сам плакал и смущенно бормотал:
— Да не стоит… За что… Это мой долг… Ну не надо…
«МНОГИЕ ЗВЕЗДЫ, ЕЩЕ НЕДАВНО СТОЯВШИЕ НА НЕБЕ, СКЛОНИЛИСЬ УЖЕ К ТЕМНОМУ КРАЮ ЗЕМЛИ, ВСЕ СОВЕРШЕННО ЗАТИХЛО КРУГОМ, КАК ОБЫКНОВЕННО ЗАТИХАЕТ ВСЕ К УТРУ».
И.С. Тургенев. Бежин луг.
К умирающему Степку подошел шатающийся от усталости начальник политотдела и, крепко поцеловав его, улыбающегося, в лоб, опустился с ним рядом на землю.
И пелась песнь. Вдали вели арестованных преступников.
Умирающий Степок смотрел на своего дядю Васю. Степок что-то прошептал.
Задумавшийся начальник политотдела его не слышал.
— Дядя, расскажи мне сказку… — проговорил Степок громче.
Начальник политотдела, повернув полные слез глаза в сторону мальчика, начал:
— Жил-был дед и баба… – и задумался…
— В колхозе?.. – спросил через паузу Степок.
Начальник политотдела не слышал, начальник политотдела продолжал:
— И была у них одна курочка ряба… — И замолчал…
— Какая-то смешная сказка… — прошептал через паузу улыбающийся Степок.
— Как сказать… — сказал задумавшийся начальник политотдела, уставившись взглядом
на раскинувшийся колхоз – своим видом ночью еще напоминавший тургеневскую деревню, бывшую крепостной у знаменитого по «Запискам охотника» молодого зверя-помещика, бывшего гвардейского офицера в отставке Аркадия Павловича Пеночкина, — на фоне которого вооруженные люди вели арестованных в лесу убийц и поджигателей.
— Дядя Вася, не плачь… Не надо… — прошептал через паузу Степок, взглянув на начальника политотдела, который находился вне этого кадра.
— Что ты… Что ты, Степок… — послышался голос начальника. – Мы, большевики, никогда не плачем, как бы нам ни было тяжело…
— Мы, большевики… — проговорил зрителю начальник и зарыдал, как ребенок.
«ТОРЖЕСТВЕННО И ЦАРСТВЕННО СТОЯЛА НОЧЬ. СЫРУЮ СВЕЖЕСТЬ ПОЗДНЕГО ВЕЧЕРА СМЕНИЛА НОЧНАЯ СУХАЯ ТЕПЛЫНЬ, КОТОРАЯ ЛЕЖАЛА МЯГКИМ ПОЛОГОМ НА ЗАСНУВШИХ ПОЛЯХ. ЕЩЕ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ ОСТАВАЛОСЬ ДО ПЕРВОГО ЛЕПЕТА, ДО ПЕРВЫХ ШОРОХОВ И ШЕЛЕСТОВ УТРА, ДО ПЕРВЫХ РОСИНОК ЗАРИ».
— Ну, будем начинать, что ли, Василий Иванович? – проговорили пришедшие бригадиры, обращаясь к задумавшемуся начальнику политотдела.
Василий Иванович посмотрел на побелевший восток, вытер платком слезы и сказал:
— Начали.
Умирающий Степок тяжело поднял веки и прошептал:
— Дядя… Покажи мне вот эту сказку… — И упала обессиленная голова.
«И когда, — как пишет Иван Сергеевич Тургенев, — полились по широкому мокрому лугу, вдоль задымившейся реки,
впереди по зазеленевшим полям от леса до леса и сзади по длинной пыльной дороге,
по сверкающим обагренным кустам, по реке, стыдливо синевшей из-под редеющего тумана, полились сперва алые, потом красные, золотые потоки молодого горячего света…»
«КОГДА ВСЕ ЗАШЕВЕЛИЛОСЬ, ПРОСНУЛОСЬ, ЗАПЕЛО, ЗАШУМЕЛО, ЗАГОВОРИЛО… КОГДА ВСЮДУ ЛУЧИСТЫМИ АЛМАЗАМИ ЗАРДЕЛИСЬ КРУПНЫЕ КАПЛИ РОСЫ…»
в золотом океане ржи с вышек что-то увидели дети-стражи и, подняв руки, застыли, отдавая боевой пионерский привет…
А по дороге, среди одухотворенных трудом социалистических полей, шел медленно, с непокрытой головой и нес на руках убитого мальчика старый начальник политотдела.
— Прощай, наш маленький герой, прощай, Степок. Наша взяла… Раздавим! – казалось, шептал старый начальник.
А сзади него двигался на поводах у медленно шагающих бесчисленных ребят, поющих боевую песнь пионерии, отдохнувший табун.
Бежин луг. 1934/35 г.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: