Ржешевский А. Бежин луг (1)

30 Июн
Кадр из фильма "Бежин луг"

Кадр из фильма "Бежин луг"

БЕЖИН ЛУГ

Светлой памяти Павлика Морозова –
маленького героя нашего времени…
посвящаем

ЖИЛ… БЫЛ… БАРИН…
«В такие дни, — пишет Иван Сергеевич Тургенев, — жар бывает иногда силен.
Иногда даже «парит» по скатам полей…
И вихри круговороты – несомненный признак постоянной погоды – высокими белыми столбами гуляют по дороге через пашню»1.
Далекий благовест какой-то тургеневской церковки не мешает этому спокойствию природы и не нарушает торжественной тишины.
ЖИЛ… БЫЛ… КОГДА-ТО, ЛЕТ СТО ТОМУ НАЗАД, В ЭТИХ МЕСТАХ ВЕЛИКИЙ РУССКИЙ ПИСАТЕЛЬ, БАРИН, ПОМЕЩИК-ДВОРЯНИН, ОДИН ИЗ ОСНОВОПОЛОЖНИКОВ ВЕЛИКОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ПРОШЛОГО СТОЛЕТИЯ, ОН ЖЕ УБЕЖДЕННЫЙ ПРОТИВНИК КРЕПОСТНОГО ПРАВА И ОН ЖЕ УБЕЖДЕННЫЙ ПРОТИВНИК ВСЯКОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ, ВСЕ ОЖИДАВШИЙ РЕФОРМЫ «СВЕРХУ».
И вот перед зрителем начинает проходить во всей своей красоте, во всей своей разновидности величественный ландшафт так называемой среднерусской возвышенности, где много воздуха, много простора
И живописных стареньких деревушек, избы которых, как дети, пугливо карабкаются по склонам холмов, боясь сорваться в овраги,
Где глубоко внизу вьются неширокие, но очень красивые речушки,
На берегах которых копошатся маленькие водяные мельницы и ворчит, вращаясь, большое мельничное колесо.
«КОГДА ВЫ БУДЕТЕ В СПАССКОМ, — ПОКЛОНИТЕСЬ ОТ МЕНЯ ДОМУ, САДУ, МОЕМУ МОЛОДОМУ ДУБУ, — РОДИНЕ ПОКЛОНИТЕСЬ, КОТОРУЮ Я УЖЕ, ВЕРОЯТНО, НИКОГДА НЕ УВИЖУ».
И.С. Тургенев. Письмо из Парижа.
1/ Тургеневские цитаты (взятые в кавычки) в тексте сценария не всюду даются мною дословно. Иногда они используются несколько «вольно», подчиненные общему контексту эпизода, сценарной фразы. Думается, что такая «вольность» в обращении с тургеневским текстом не зачтется автору в вину. События, описанные в сценарии, в действительности происходили не только в обстановке Бежина луга.

Из затмения вырисовывается перед зрителем чудесный ландшафт, на котором расположилось Спасское-Лутовиново, где провел свое детство Тургенев.
СЕЛО СПАССКОЕ-ЛУТОВИНОВО – ИМЕНИЕ МАТЕРИ ИВАНА СЕРГЕЕВИЧА ТУРГЕНЕВА, ГДЕ ПРОВЕЛ ПЕРВЫЕ ГОДЫ СВОЕГО ДЕТСТВА, ВМЕСТЕ СО СВОИМ СТАРШИМ БРАТОМ НИКОЛАЕМ, ПОД ПРИСМОТРОМ ГУВЕРНЕРОВ И УЧИТЕЛЕЙ-ШВЕЙЦАРЦЕВ И НЕМЦЕВ, ДОМОРОЩЕННЫХ ДЯДЕК И КРЕПОСТНЫХ НЯНЕК, В КРУГУ СВОЕЙ СЕМЬИ АВТОР ПРОГРЕМЕВШИХ «ЗАПИСОК ОХОТНИКА», «ОТЦОВ И ДЕТЕЙ» И «ДВОРЯНСКОГО ГНЕЗДА».
Село Спасское-Лутовиново очень красиво и очень обычно. Церковка. Деревенская уличка. Избы. Поют петухи. Внешне, пожалуй, все так же, как и сто лет назад.
Какая-то старуха толчет в старой ступе, в которой, как пишется в сказках, летали по ночам ведьмы.
Какая-то девушка вышивает на пяльцах.
Какая-то женщина просеивает зерно через решето, подняв его высоко и прихлопывая в него рукой, как в бубен…
РАССКАЗЫВАЮТ, ЧТО В ПАРКЕ ПОМЕЩИКОВ ТУРГЕНЕВЫХ КОГДА-ТО НАСАЖДЕНИЕ ДЕРЕВЬЕВ В АЛЛЕЯХ БЫЛО ТАКОЕ, ЧТО МОЖНО БЫЛО ПРОЧЕСТЬ СОВЕРШЕННО СВОБОДНО ПО ИХ РАСПОЛОЖЕНИЮ ФАМИЛИЮ «ТУРГЕНЕВ».
Большой парк очень запущен.
Тенистые, заросшие аллеи.
Отдельные деревья. Тихо в старом помещичьем парке.
ДВЕ СОСНЫ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ПОСАЖЕНЫ ИВАНОМ СЕРГЕЕВИЧЕМ ТУРГЕНЕВЫМ.
Вот они. И те сломаны ураганом.
СТАРЫЙ ДУБ, ПОД КОТОРЫМ ПОХОРОНЕНА ЛЮБИМАЯ ТУРГЕНЕВЫМ И «РЕШИТЕЛЬНО УМНЕЙШАЯ ИЗ ВСЕХ СОБАК» — ДИАНКА.
Вот это дуб. На нем доска, и на доске написано: «Здесь похоронена любимая собака Тургенева – Дианка».
А ВОТ И МЕСТО, ГДЕ НАХОДИЛСЯ ДОМ ТУРГЕНЕВЫХ, ГДЕ ЖИЛ ВЕЛИКИЙ ПИСАТЕЛЬ.
Место, заросшее бурьяном. Какие-то каменные остатки, очевидно фундамента, заросшие травой. А на одном из камней сидит седой старик и, сворачивая цигарку, мрачно говорит зрителю:
— То, что писатель он был большой, это я слыхать слыхал, но знать точно – не знаю: я неграмотный. А вот что барин он был большой – это я хорошо знаю.
И, совершенно преобразившись и, как зверь, процедив сквозь зубы «ух…» и прошептав что-то беззвучно дальше, ставший страшным старик вылез медведем из кадра, а потом тут же вернулся обратно и, уже хороший, ласковый, улыбаясь, тихо сказал:
— А дом-то мы его, извините, взяли и спалили. Да. В семнадцатом… Что было…
И посмеиваясь и кряхтя, вышел из кадра.
Шумят деревья старого парка.
А ВЕРСТАХ В ПЯТНАДЦАТИ ОТ СПАССКОГО-ЛУТОВИНОВА, В ДВУХ ВЕРСТАХ ОТ ЗНАМЕНИТОГО БЕЖИНА ЛУГА, НАХОДИТСЯ ИМЕНИЕ «ТУРГЕНЕВО», ПРИНАДЛЕЖАЩЕЕ СТАРШЕМУ БРАТУ ПИСАТЕЛЯ – НИКОЛАЮ СЕРГЕЕВИЧУ ТУРГЕНЕВУ.
Чудесное ожерелье стройных сосенок окружает этот поистине прелестный уголок.
Прекрасная речушка, платиновым кольцом охватывая этот кусочек природы, дополняет украшение.
Небольшая церковь.
И маленькая, старая, деревянная игрушечная мельница (именно про такие в старину рассказывали страшные сказки и небылицы) дополняет содержание этой тургеневской старины.
— А вот и помещичий дом! – торжественно проговорил хромой мужичок-сторож в этом кадре, где стояла большая, прекрасная, каменная «Тургеневская неполная средняя школа», из окон которой раздавался исполняемый на рояле один из изумительных вальсов Штрауса, и, показывая на нее, сказал зрителю:
— Вот здесь, на этом месте, был помещичий дом. Но, я извиняюсь, мы его тоже спалили в семнадцатом году – помните, это в тот самый год, когда все кругом полыхало, — и построили в прошлом году эту школу… только давайте тихо, а то там у ребят репетиция спектакля идет. Моя дочурка на рояле играет, а сын председателя сельсовета – барина изображает. Только ни фига у него не получается – сам из мужиков.
И спросил тут же, протягивая руку к зрителю:
— Закурить есть?
«БЫЛ ПРЕКРАСНЫЙ ИЮЛЬСКИЙ ДЕНЬ, ОДИН ИЗ ТЕХ ДНЕЙ, КОТОРЫЕ СЛУЧАЮТСЯ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА ПОГОДА УСТАНАВЛИВАЕТСЯ НАДОЛГО».
И.С. Тургенев. Бежин луг.
А на высоком берегу реки стоит, расставив ноги, живописно-ободранный, с копной льняных волос на голове мальчуган-пионер лет десяти – и, писая прямо с обрыва в реку, разводит вокруг себя рукой, показывая на окружающий его чудесный ландшафт, и кричит, улыбаясь:
— Вот здесь и охотился Иван Сергеевич Тургенев – я как сейчас помню!
(И думается мне, что мы не нагрешим, если, описывая погоду этого дня, расскажем чуть-чуть о ней прекрасными словами Ивана Сергеевича Тургенева).
В этот день: «Около полудня появилось множество высоких облачков, золотисто-серых, с нежными белыми краями.
Лучезарное солнце, мирно всплывая из-под узкой и длинной тучки, свежо просияет и погрузится в лиловатый ее туман…
…подобно островам, разбросанным в бесконечно разлившейся реке, обтекающей их глубоко-прозрачными рукавами ровной синевы, облачка почти не трогаются с места…»
«ДАЛЕЕ К НЕБОСКЛОНУ ОНИ СДВИГАЮТСЯ, СИНЕВЫ МЕЖДУ НИМИ УЖЕ НЕ ВИДАТЬ, НО САМИ ОНИ ТАКИЕ ЛУЧЕЗАРНЫЕ, КАК НЕБО: ОНИ ВСЕ НАСКВОЗЬ ПРОНИКНУТЫ СВЕТОМ И ТЕПЛОТОЙ».
И вот в это время по пыльной, небольшой проселочной дороге тащилась маленькая деревенская лошаденка, впряженная в грубую телегу, которая везла маленького, рваного, рыжего, взъерошенного деревенского мужичка, маленького мальчика и еще кого-то – значит, троих.
— Вот и до больницы не довезли. Эх… Да за что ж твой отец ее всю жизнь так бил, что забил до смерти? – сказал, останавливая телегу, правивший лошаденкой мужичок.
— За меня, — прошептал мальчик, широко открытыми глазами уставившись в одну точку.
— Как же так? – переспросил, слезая с телеги, мужичок.
— За то, что вот такого родила меня, — опять прошептал мальчик, который, стоя уже около телеги, трогательно ласкал, гладил мертвую по голове, и тихо добавил: — За то, что понимала меня.
И тихо, тихо стало на этом клочке земли, где стояла телега с мертвой женщиной, а по обеим сторонам телеги стояли, обнажив головы, друг против друга пожилой мужичонка и ясный мальчуган, лицо которого вдруг осветилось улыбкой, и мальчуган спросил мужичка:
— И больше не заговорит?
— Ни-ни, — ответил мужичонка.
— Никогда? – после паузы спросил мальчик.
Горький смех вместо ответа вырвался у мужичка, который медленно закрывал мертвой глаза…
— Смешно говоришь, глупости, — вдруг заговорил лихорадочно мальчик, — мама, вставай. Брось лежать, пойдем, мама, гулять, — говорил ребенок, взволнованно теребя мертвую. –
Пойдем, мама, ну вставай скорей, пойдем на луг, там много цветов. Мама, вставай, мамочка, вставай, родная моя, скорей… Или обратно домой хочешь?.. Домой, мамочка? Поедем домой…
И, соскочив с телеги, схватив вожжи, вытянул кнутом лошаденку.
Но лошаденка даже не подумала тронуться с места.
И мужик повернул голову и, что-то увидев, спокойно сказал мальчугану:
— Теперь не пойдет. Брось. Теперь хоть дубиной бей – не тронется с места.
И в самом деле. Трудно было тронуть с места в эту минуту лошаденку, так как маленький рыженький жеребеночек влез под оглоблю и, счастливый, сосал свою старую мать.
И тихо, тихо стало опять на этом клочке земли, где стояла телега с мертвой женщиной. С одной стороны телеги стоял с обнаженной головой мужичок, а с другой стороны, прижавшись к груди своей мертвой матери, почти беззвучно рыдал ребенок и не слышал, как мужичонка, оглядываясь по сторонам, сказал со слезами на глазах, улыбаясь:
— Тихо-то как…
МНОГО ЕЩЕ СТАРОГО И НЕНУЖНОГО СОХРАНИЛОСЬ В ЭТОЙ ОБСТАНОВКЕ. ЕСЛИ ОТОЙТИ НА ПРИЛИЧНОЕ РАССТОЯНИЕ, УЙТИ ДАЛЕКО В ПОЛЯ И СМОТРЕТЬ НА ВСЕ ИЗДАЛИ, ТО НЕКОТОРЫЕ ВЕЩИ ЕЩЕ И СЕГОДНЯ НАМ НАПОМНЯТ «ЗАПИСКИ ОХОТНИКА».
И в самом деле: если мы развернем одну за другой величественные панорамы ландшафта этих прекрасных мест – в этом месте… и вот здесь, то вы увидите седую старину, почти те же самые, не изменившиеся за столетие деревушки, с обязательной маленькой церковкой посредине, и, увидев это, вы непременно скажете:
— НУ ЧЕМ ЭТО НЕ ТУРГЕНЕВСКАЯ СТАРИНА?
Трудно даже себе представить, какие еще сохранились и стоят в некоторых местах домишки.
Нарочно не выдумать их вид.
Их еще много.
СКОЛЬКО ИМ ЛЕТ? НИКТО НЕ ЗНАЕТ.
Некоторые из них напоминают столетнего, дряхлого и совершенно разрушенного старика.
МЫ НЕ ПОЙДЕМ ОТ ЛЮДЕЙ, МЫ НЕ УЙДЕМ НА ХОЛМЫ, ЧТОБЫ НЕ ВГЛЯДЫВАТЬСЯ ВНИМАТЕЛЬНО В ОБСТАНОВКУ ИЛИ НЕ СМОТРЕТЬ ЛЮДЯМ В ГЛАЗА, НЕ СЛУШАТЬ, О ЧЕМ ГОВОРЯТ ЭТИ ЛЮДИ, И НЕ ДОПУСКАТЬ ИХ К СЕБЕ БЛИЗКО, — МЫ ОСТАНЕМСЯ ЗДЕСЬ.
Ну давайте, к примеру, возьмем один из таких домишек, к которому сейчас подъезжает телега с мертвой женщиной, с мальчиком и с мужичком.
Дом деревянный, крошечный. Около дома у двери почему-то – мужичонка с ружьем и на корточках. Два подслеповатых окошечка. В маленькое входное отверстие этого дома, покачиваясь, еле влезла с ведрами тощая, как скелет, уродливая старуха.
Вошла в так называемые сени. Какое-то мрачное тряпье.
Старуха, поставив ведра в сенях, пошла из сеней – в избу. Мы за ней.
Ну что можно сказать про внутренний вид этого человеческого жилища, по которому, медленно передвигая ноги, пошла и села в углу уродливая старуха? Везде грязь. Опять какое-то мрачное, грязное тряпье.
Предельно грязный пол. Какие-то кривые ведра, разбитые кувшины.
Тут же кудахчет наседка, сидя на яйцах под скамейкой.
Под полатями – только что родившийся теленок.
Над полатями орет в доисторической люльке ребенок, которого до одури качает уже пристроившаяся на полатях подслеповатая, полуголая, грязная, знакомая нам похожая на ведьму старуха.
И если бы вы только видели, как качала она ребенка! Что есть силы. Чтобы ребенок одурел, чтобы у него ум за разум зашел, чтобы у него от такой сумасшедшей боковой качки так обалдела голова, что он, теряя сознание, забылся бы, а затем забытье перешло бы в сон, чтобы не орал он, проклятый.
Но этого мало. Ребенок все не унимался. Тогда старуха, которая не переставала жевать какую-то жвачку, оторвала грязную тряпочку, вынула изо рта то, что она жевала, положила все это в тряпочку, завязала тряпочку ниточкой
И подошла и сунула ребенку в рот – он тут же затих.
Тогда сидевший под образами, за сломанным маленьким столиком, на котором стояла водка и все, что к ней полагается, в компании каких-то четырех-пяти вдрызг пьяных мужиков (сидя за столом, смотрели друг другу в глаза и пели пьяными голосами разное) хмурый, растрепанный, курчавый, похожий на знаменитого врубелевского «Пана» мужичонка с сиреневыми глазками и обутый в лапти поднял голову и при общей тишине сказал как можно вразумительнее, сопровождая свои слова медленным жестом руки:
— Но вы поймите: родной сын погубил… Предал, выдал отца, и кому предал? Советской власти, — проговорил мужик и, что-то увидев в двери, изменившись в лице и засуетившись, закричал нарочито и неестественно ласково:
— Пожалуйста! Дорогому гостю, родному сынку, строителю новой жизни! Утехе под старость, привет. Пожалуйста!
И вот в эту минуту в открытую дверь, переступив порог, вошел и у порога остановился знакомый нам мальчуган.
Все присутствовавшие, повернув головы в сторону двери и увидев Степка (так мы будем называть этого мальчугана), застыли.
И только его отец, тот самый мужичонка с сиреневыми глазами, неестественно суетился, размахивая руками, бегал по избе, ставил к столу табуретку, нарочито тщательно вытирая ее рукавом, предлагал:
— Сыночек… Прошу… Ну вот я и арестован. Ха-ха… Кушать садись, родной мой… Ха-ха… Засадили все-таки старика отца… Ну и молодец… Вот так сын… Вот это, я понимаю, сын! Кушай, сынок… Кушай, радость моя!
Кричал он сыну, подбегая к печке, вытаскивая из нее еду и ставя на стол, сам уселся с другой стороны и, приготовившись к чему-то, сказал:
— Ешь и рассказывай. Я уже все знаю.
Но мальчик молчал. Пройдя через всю избу, Степок спокойно подошел к столу, сел и с невозмутимым лицом, решительно и спокойно отодвинул рукой стоящие на столе стаканы с водкой, которую пили смотревшие на него из-под прищуренных век присутствовавшие здесь мужики, принялся за еду.
— Молчишь? – проговорил отец, не сводя глаз с сына, продолжавшего невозмутимо есть. – Значит, так. Мы думали, что ты спишь, а ты, оказывается, просто закрыл глаза, лежал на печи, все слушал, о чем мы здесь говорили всю ночь, а потом на заре встал, пошел и все рассказал начальнику политотдела. Так? – проговорил ласково, трогательно отец, как бы восхищаясь своим сыном.
А мальчик, что-то увидев в окне, спокойно слез со скамейки и, подойдя к окну, очевидно, обращаясь к лошади за окном, тихо произнес:
— Тпррру… — и вернулся обратно.
— Хлеба ему нарежь! – крикнул во все горло отец старухе.
— Ешь, сынок, ешь… Тебя кто родил? – вдруг тихо-тихо спросил он Степка.
Мальчик продолжал есть…
— Тебя кто родил? Я или в политотделе? – опять тихо спросил отец.
— Мать моя, — так же тихо и спокойно ответил Степок и, положив ложку, пошел от стола, а вслед ему тихо слышалась песня пьяных и слова отца:
— Когда господь бог наш всевышний сотворил небо, воду и землю и вот таких людей, как мы с тобой, дорогой сынок, он сказал…
— Что он сказал? – проговорил, улыбаясь, Степок, не поворачивая головы и собирая свои вещи.
— Он сказал, — слышен голос отца, — плодитесь и размножайтесь, но если родной сын предаст отца своего, убей его, как собаку, — говорит в Священном писании господь бог. Тут же убей.
— Так и сказал? – проговорил, не поворачивая головы, Степок, улыбаясь и направляясь к выходу, и только хотел выйти из избы, —
как тут же, сорвавшись с места и впившись медведем с налета своими лапами в грудь маленького Степка, отец с лицом, искаженным неописуемой ненавистью, прошептал:
— Затоплю печь… Слышишь? Вот сейчас… Разрублю тебя на куски… Сложу в чугун… Слышишь? Сварю… И съем… Один съем… С хлебом, с солеными огурцами вприкуску…
И замолчал и потом что-то хотел еще тут же добавить, но ему помешал Степок, который, спокойно повернув голову и обращаясь к кому-то, произнес:
— Но почему он все-таки мой отец? Объясните вы мне, пожалуйста!
Тогда отец также повернул голову и увидел следующее:
На пороге его избы, опустив ноги в комнату, сидели, спокойно наблюдая за происходящей сценой, раненый, с перевязанной головой, председатель тургеневского сельсовета Егор Петров, оборванный, здоровый, чудесный мужик с некрасивым, но чрезвычайно приятным лицом, и кавалер ордена Ленина и член ЦИК СССР председательница этого колхоза, прекрасная, здоровая женщина, Прасковья Осипова, а сзади них – за порогом открытой двери – вплотную сплошной стеной стояли в сенях пионеры.
И совершенно отчетливо и предельно искренне Егор Петров, подперев голову рукой, произнес:
— Ну прямо не говори, Степок. И сам я сволочь большая и видел много сволочей на своем веку, но такой гадины, такого паразита, как твой отец, даже во сне не видел…
Так и застыл отец, позабыв даже отпустить Степка, смотря в сторону двери.
А Прасковья Осипова, неожиданно обхватив председателя сельсовета, с отчаянием спросила у него:
— Ну что делать? Что делать? Я вас спрашиваю…
И, подумав, предсельсовета ответил:
— Только стрелять… Залпом… И не взводом, а целым корпусом. Расставить вот так: вправо колонну и влево колонну… И ахнуть…
И, продолжая свою мысль, заговорила Прасковья:
— А мне еще в политотделе говорят… Учат, видите ли, меня… Прасковья, мол, действуй экономнее. Умнее. Ведь ты у нас как председатель колхоза – передовая, умная ты, Прасковья. Наш ты человек. Тактики больше проявляй, Прасковья! Почитывай, говорят, Прасковья, больше… Почитывай…
И, поднявшись и обчищая себя, Егор Петров во время этого туалета, продолжая делиться с нами тем, чему его тоже учили в политотделе, говорил:
— Стратегии, говорят, надо больше, Егор… Тебе, говорят, как председателю сельсовета овладеть стратегией больше всех надо. Чутья надо больше. Тонкости больше… А у меня и так ее хоть отбавляй!
И, проговорив это, Егор Петров так хлестнул по руке отца, который держал за грудь Степка, что у того, вероятно, искры из глаз посыпались.
А потом тут же вынул из люльки ребенка, и, передав его Прасковье
и подойдя к столу, за которым сидели остальные пьяные, и наполняя водкой из бутылки все стаканы, стоящие перед пьяными мужиками, Егор Петров, уставившись взглядом в пьяных, наливая водку, с ненавистью и тоном, не допускающим никакого возражения, проговорил:
— Пей!..
Пьяные мужики, обалдевшие от всего происходящего, не шелохнулись, и только один едва прошептал:
— Но, Егор Петрович…
— Пей, я говорю! – ахнул, как топором, Петров, и, нервно захохотав, он продолжал сквозь смех, наливая дальше:
— Спалить захотели… По миру колхоз хотели пустить… Врешь… Не уйдешь!..
— Вы не ушли, и другие не скроются. Далеко не убегут. Врете. Землю насквозь пройдем, а достанем, — прогремела Прасковья.
Мужики подняли стаканы ко рту и начали пить.
А Прасковья Осипова, не глядя в сторону отца Степка, который следил за ней, пошла с грудным ребенком и со Степком к двери и, тормоша младенца, который ей улыбался, смеялась и говорила ему:
— Ну, как звать? Говори, как звать?.. Ну подавай в колхоз заявление. А работать будешь?.. Хорошо будешь работать?.. Да что ж это ты надо мной смеешься?.. Да что ж это такое!..
— Но ребенок мой… — глухо проговорил отец.
— А это мы еще его спросим, — показывая на крошку, ответила спокойная, как скала, Прасковья, которая своей грудью уже кормила чужого ребенка. – Но так как покойницу мы сейчас отвезем в красный уголок, а тебя сегодня же отправят в тюрьму, а у меня нет уверенности, что этот гражданин, — снова показала она на ребенка, — вместе с тобой совершал преступление, то правление колхоза его оставляет здесь с его братом Степком и предоставляет им новый дом.
А отец тяжело к двери – к Егору Петрову в двери:
— Но так шутить нельзя. Где же правда? Я в поджоге и преступлениях никаких не участвовал. Я не знаю, куда они скрылись. Я жену не губил, я всю жизнь ничего не имел. Я всю жизнь бедняк…
— А я из царской фамилии… — спокойно отрезал Егор Петров, выходя на улицу вместе с пионерами, которые шли, обнимая Степка…
И тут же с улицы Егор Петров крикнул отцу, показывая куда-то рукой:
— Вот мой Зимний дворец… Пожалуйста. – И показал на какой-то прекрасный дом, над крыльцом которого было написано, что он построен в 1934 г.
Отец Степка на секунду тоже остановился в двери. Затем спустился по камням, прилегающим к порогу падающего домишки, подошел к его углу и, опираясь одной рукой на угол и заложив нога за ногу, надвинул от солнца козырек картуза на глаза и долго не спускал своего мрачного взгляда с исчезающего сына, который вел подводу с мертвой матерью, окруженный пионерами, а впереди них шагала по дороге с грудным ребенком председательница колхоза.
А отец до тех пор смотрел, пока какой-то проезжающий на телеге старик не крикнул хрипло:
— Подкулачнику! Ну как живем? – И снял шапку.
И, так же опираясь одной рукой на угол своего умопомрачительного домишки, к окнам которого в это время приволоклась пощипать траву худенькая лошаденка, завершая своим присутствием полную картину его хозяйской жизни: вот такой дом, под окнами растрепанная курица с петухом и ободранная кошка, которая грелась на солнце, — отец Степка с отвратительной улыбкой в ответ крикнул старику:
— Погибаю, но не сдаюсь!!
И так застыл со своим «добром», приветствуя старика.
И, как бы боясь, что он раздумает, вежливо, но очень страшно крикнул ему в ответ сверху стройки нового дома какой-то строитель-мужик:
— Погибай! Пожалуйста, погибай к чертовой матери! Очень тебя прошу! – Причем это слово он произнес, прямо-таки умоляя этого потерянного вконец человека.
В ОБЩЕМ ВЫ УЖЕ ВИДИТЕ, ЧТО ПОГОДА БЫЛА В ЭТОТ ДЕНЬ ТОЧНО ТАКАЯ ЖЕ, КАК И СТО ЛЕТ НАЗАД.
И вдруг – протяжные, тоскливые удары далекого колокола какой-то маленькой и невидимой тургеневской церковки разбудили чудесную тишину, в объятиях которой дремал этот величественный ландшафт, по склонам холмов которого мирно паслись большие стада коров, овец, гусей и уток. И вот какие разговоры шли в одной из деревень:
— Чего это в тургеневском сельсовете так сильно звонят? – крикнул через улицу, высунувшись из окна своей избы, пожилой мужичонка.
— По покойнику, очевидно, бузуют! – ответил ему вместо нас другой из окна избы.
— По покойнику?.. А кто же это умер? – полюбопытствовал еще мужичок, в окне третьей избы.
— А пес его знает! – ответил еще какой-то старикашка у окна своей избушки, читавший московскую «Правду». И, насторожившись, заговорил:
— Если пожар… На пожар так не звонят… И дыму нигде не видно. (Нюхает). Если от грозы… Все равно дым бы был… Да и какая гроза… Хм… И заря сегодня была хорошая, когда я рыбку ловил. И чего это звонят? Хм… Что бы такое могло быть?.. И из верующих, кажись, в том сельсовете одни коровы остались… Хм… Не понимаю… Каких-нибудь девять километров, рядом… А живешь и не знаешь, что под боком делается… Ка-а-артина… Слышите?.. Не понимаю… Лень только идти, а то сбегать можно… — И, кого-то увидев, старик закричал:
— Это уж не в Тургеневе ли так сильно звонят?
— Ну как, нашли остальных поджигателей? – слышался голос старика.
— Найти-то нашли – только еще не взяли… — проговорил с телеги мужик. – В церкви, говорят, спрятались. Поп спрятал.
— Что ты говоришь?! – воскликнул из другой избы высунувшийся из окна какой-то старик.
— А что народ? – проговорил мужик в телеге.
И мы видим, как под неистовый колокольный звон в Тургеневе народ окружал церковь, из двери которой прогремело несколько выстрелов и дверь тут же закрылась, запертая кем-то изнутри.
А народ полз по канавам, по выбоинам дорог, в траве, сурово и неуклонно приближаясь к церкви.
А КАК ЗДЕСЬ ЧУДЕСНО ПОСЛЕ ДОЖДЯ, КОГДА ВОЗДУХ ЧИСТ, КАК КРИСТАЛЛ, И ПОЛНА АРОМАТА ПРИРОДА.
Когда под неистовый колокольный звон последние жемчужные капли после дождя падают с крыш тургеневских деревушек;
Когда последние жемчужные капли после дождя падают с листьев деревьев;
Когда последние капли после дождя дрожат на бесчисленных цветах, которыми засыпаны большие заливные луга, лужайки этого ландшафта.
И под неистовый звон тургеневской церкви неслись по этим бесчисленным цветам, сбивая цветы, бесчисленные босые ноги,
Ноги в лаптях,
В сапогах по дороге,
Ломая кусты…
— Православные, побойтесь бога… — кричал какой-то истинно православный мужичок с лицом сукина сына.
И знакомый нам председатель сельсовета Егор Петров, в растерзанной рубахе, бегая между деревьев, кричал:
— Назад, товарищи!.. Товарищи колхозники, так нельзя, давайте организованно! – кричал Егор Петров сдерживаемой цепью толпе, которая шарахалась в сторону от выстрелов из церкви.
— Товарищи, остановитесь!.. – кричала обессиленная Прасковья Осипова в другом кадре.
— Поджигатели и убийцы все равно никуда не уйдут! Им выхода нет. Комсомол их возьмет! От комсомола не вырвутся! – кричал Егор Петров в этом кадре.
Но их не слушали, все неслось мимо них, сбивая их несколько раз с ног, и они опять вскакивали.
И под аккомпанемент неистового топота бесчисленных ног с грохотом в церковь вломились комсомольцы, и под этот грохот, который и будет служить звуковым фоном для этой сцены, на плечи обессиленным и задыхающимся от усталости Егору Петрову и Прасковье Осиповой положил руки старенький местный колхозный учитель и ласково, спокойно, настойчиво отведя их в сторону, заговорил:
— Ну вот и все. А теперь смотрите и запоминайте… Такие минуты не каждый день бывают. А через час, — сказал трогательно учитель, — этот колокольный звон, который разносился над нашей землей много столетий, — замолкнет. И больше ни вы, и ни наши самые счастливые в мире дети, и ни дети наших детей его никогда, никогда не услышат. Вы понимаете это?.. Ну разве это не интересно?..
И, врезавшись в толпу, врывающуюся в церковь, мы вместе с не удержавшимися Егором Петровым и Прасковьей Осиповой вваливаемся через проходы под темные своды храма, куда свет проникал лишь в щели закрытых ставень, и видим, как среди этой когда-то одухотворяющей людей обстановки, среди дымящихся лампад и редких восковых свечей дрались с сопротивляющимися преступниками, спрятавшимися в церкви, тургеневские колхозники.
И под звуки одного из изумительных уже знакомых нам вальсов Штрауса, который звучал из школы, и под аккомпанемент отчаянного благовеста, сидя на лежащем большом дубе, человек десять – двенадцать колхозников задумчиво слушали, что скорбно и со слезами на глазах говорил сидевший среди них какой-то старик:
— Люди забыли бога. Люди стали грубы. Ну что вы хотите, когда единственный человек, который с попом и обращался по-человечески и вежливо разговаривал, — это секретарь райкома партии. Ну куда ж тут дальше идти?
И сокрушенно качая головой, рядом сидящий охотник-старик заговорил скорбно:
— Ай-ай-ай. Забыли совсем люди бога…
И, неожиданно треснув по коленям рукой, старик проговорил радостно:
— Молодцы!..
Тогда костлявая старуха встала, пошла, потом остановилась, скорбно и строго повернула голову и, не спуская глаз, медленно спросила охотника-старика, который уже опять как-то отяжелел и, облокотившись о стенку, уходил в дрему:
— Дед Маркел, сколько ты лет веровал в господа бога?
Старик лениво перевел глаза на старуху, потом прикинул в уме и сказал:
— Шестьдесят будет.
— Ну а как же ты жил? – спросила старуха.
Старик подумал, подумал и ответил:
— Слабовато.
И через паузу опять спросила старуха:
— Ну и что же?
Тогда, перевалившись на другой бок, старик твердо ответил:
— Решил жить блестяще.
— Без бога? А умирать как будешь? – спросила скорбно, немного строго старуха.
И так же лениво ответил старик:
— Я этот вопрос еще не прорабатывал.
И залились смехом на бревне старушки и старички.
— И вы слушаете это? – спросила у присутствующих скорбная старуха.
И какой-то мужичонка, с замечательно простым и хорошим лицом и ясными глазами, ответил просто, кратко и трогательно:
— Да.
И вот перед утопающей в зелени деревенской церковью, с колокольни которой шел неистовый звон, опустилась на колени старуха.
И горячо говорили, обращаясь к богу, старческие уста:
— Господи великий, боже мой. Скажи, что стало с нашей русской землей? Что с православным народом, господи? Где православный народ?
И в тот момент, когда из церкви уже выводили арестованных поджигателей под неистовый колокольный звон этой церкви, знакомый нам старик сторож тихо подошел сзади к старухе и, тронув ее за плечо, крикнул:
— Нет православного народа! Был и весь вышел! От православного народа осталась ты, еще кое-кто да еще вот эта сволочь… — Показал на арестованных и тут же добавил:
— А все остальное – актив. – И, сняв шапку, вышел из кадра.
И с визгом, и гиканьем, и звонким криком вылетели из школы триста человек чудесных ребят, половина из которых была в пионерских галстуках, и, щебеча как галчата, они окружили старика сторожа, который, обращаясь к зрителю, показывая на притихшую стаю чудесных ребят, сказал трогательно:
— Вот это все – дети того самого, когда-то крепостного Бежина луга. Будьте знакомы.
И дети все как один, отдавая пионерский салют и обращаясь к зрителю, проговорили тихо:
— Здравствуйте.
И тут же, разлетевшись в разные стороны, понеслись, как птицы, по дорогам и родным лугам.
ВЫ, НЕСОМНЕННО, ПОМНИТЕ У ИВАНА СЕРГЕЕВИЧА ТУРГЕНЕВА В «ЗАПИСКАХ ОХОТНИКА» ЕГО ПОВЕСТЬ «ЧЕРТОПХАНОВ И НЕДОПЮСКИН».
И над всей этой русской размашистостью природы, с ее бесконечными лугами, холмами и ее просторами, по которым, как птицы, везде неслись дети, как бы продолжая, сменяя звон колоколов в тургеневской церкви, — в звуковой последовательности понеслись звоны колхозных набатов, призывающих колхозы к послеобеденной работе.
Люди, закончив обеденный перерыв, торопились на работу.
ВОТ ЭТИ ЗЕМЛИ, ВОТ ЭТА КОГДА-ТО НИЩАЯ, РАЗРУШЕННАЯ, ВЫМИРАЮЩАЯ ДЕРЕВУШКА, СТАВШАЯ НЫНЕ КОЛХОЗОМ, И ПРЕДКИ ЭТИХ ЛЮДЕЙ ПРИНАДЛЕЖАЛИ В СВОЕ ВРЕМЯ ГЕРОЮ ПОВЕСТИ, ПОЛУСУМАСШЕДШЕМУ САМОДУРУ – ПОМЕЩИКУ ЧЕРТОПХАНОВУ.
И перед вами – цветущий колхоз. Все здесь радует глаз. На улицах чисто. Вдоль домов тянутся аккуратненькие канавки. Через канавки перекинуты изящные мостики. Вдоль канав через весь колхоз – молодые саженцы разных деревьев. Около каждого домика – палисадник. В палисадниках – клумбы, на клумбах – цветы.
Набаты звали к работе. И надо сказать, что в этой готовности идти работать мало уже общего с имевшимся у нас представлением, как «расшевеливается русский мужичок».
Двери изб раскрывались энергично. Люди двигались по-иному. Любопытно было смотреть на новый характер одежды, который вместе с новой жизнью вошел в колхоз. На некоторых стариках и женщинах – комбинезоны. И хотя комбинезоны в работе, конечно, единичны и даже случайны, все же надо сказать, что и старая имеющаяся одежда, в которой люди работают, зачастую переделывается и подгоняется применительно к новым условиям жизни, к новому пониманию ее, и к новой форме работы.
ВОТ ПЕРЕД ВАМИ ЗЕМЛЯ, ВОТ ОНА, КОГДА-ТО ПЕЧАЛЬНАЯ, БЕЗРАДОСТНАЯ ДЕРЕВУШКА, И ЛЮДИ, ПРЕДКИ КОТОРЫХ В СВОЕ ВРЕМЯ ПРИНАДЛЕЖАЛИ ПОМЕЩИКУ ПЛАТОНУ ИВАНОВИЧУ КАРАТАЕВУ, ИМЕНЕМ КОТОРОГО И НАЗВАЛ ТУРГЕНЕВ СВОЮ ПОВЕСТЬ.
Шире жест, резче завязывается узел веревки.
Быстрее и увереннее затягивается хомут.
Стремительно заворачивается онуча.
Быстро выпивается кружка воды.
Лицо после сна споласкивается молниеносно.
Темп, с которым затягивается около пупа ремешок на рубашке, ничего общего не имеет с прошлым темпом, медлительность которого была похожа прямо-таки на священнодействие.
ВЫ, НЕСОМНЕННО, ПОМНИТЕ У ИВАНА СЕРГЕЕВИЧА ТУРГЕНЕВА В «ЗАПИСКАХ ОХОТНИКА» ЕГО ЗНАМЕНИТУЮ ПОВЕСТЬ «ПЕВЦЫ».
Вот перед вами еще колхоз. Какое движение!
Люди не переваливаются, а идут.
Лошади не плетутся, а бегут.
Телега не двигается едва-едва, а несется.
Причем все с гиканьем, с радостным криком, местами с руганью.
ВОТ ЭТО И ЕСТЬ ТА, КОГДА-ТО ТОСКЛИВАЯ,БЕЗ РАДОСТИ И ПРОСВЕТА, ДЕРЕВНЯ КОЛОТОВКА – ГДЕ ПРОИСХОДИЛИ СОБЫТИЯ, ОПИСАННЫЕ ИВАНОМ СЕРГЕЕВИЧЕМ ТУРГЕНЕВЫМ В ПОВЕСТИ «ПЕВЦЫ», — КОТОРАЯ НЫНЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПРЕКРАСНЫМ КОЛХОЗОМ И НОСИТ ГОРДОЕ НАЗВАНИЕ «БУРЕВЕСТНИК».
А в это время на улице перед церковью, под неистовый звон ее колокола, в который все продолжал звонить поп, какой-то рыженький мужичонка с красным бантом, задрав голову, кричал истошно, сложив руки рупором, на колокольню попу:
— Святейший синод, слезайте! Не верим, все равно не верим! Слезайте к чертовой матери! Войска все на нашей стороне! Весь народ с нами! Ваше положение совершенно безвыходное. Вы уже не герой, батюшка. Вы уже теперь не герой!!
ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
И вот на столбовом шоссе, на одном из замечательных объектов нашей жизни, в котором, как в зеркале, вы увидите и ощутите квинтэссенцию нового дыхания этих, когда-то крепостных, тургеневских мест, взвыли воем отчаяния и страха, сдерживая взвивающихся на дыбы коней в обозах, двигающихся по шоссе, разношерстные бабы и мужики.
И с полного сумасшедшего хода врезалась, с грохотом и с визгом уродуемого железа, какая-то машина в другую, что и отметил рваненькийстаричок взмахом руки и возгласом:
— Есть.
— Нет, братцы, России на телеге лучше ездить, спокойнее… — врезался в грохот катастрофы с криком какой-то маленький мужичонка и тут же так схватил от кого-то в ухо, что вылетел с шоссе и, врезавшись головой в телеграфный столб, теряя сознание, зашептал:
— ГОСПОДИ ВЕЛИКИЙ, БОЖЕ НАШ! ЧТО СТАЛО С РУСКОЙ ЗЕМЛЕЙ?.. ЧТО СТАЛО С ПРАВОСЛАВНЫМ НАРОДОМ?.. ГДЕ ПРАВОСЛАВНЫЙ НАРОД?!..
И действительно, что-то невероятное, но чрезвычайно характерное для великих дней перед началом уборки хлебов в нашей стране выделывал этот самый русский народ на столбовом шоссе.
(Причем здесь нет никакой стихии, так нужно и понимать, но если вы сохраните динамику жизни, жизни шоссе в эти дни накануне уборки хлебов, так, как все это происходит на ходу – на минутных паузах, на заторможенных на секунду машинах, на осаженных на мгновение конях, на прыжке с велосипедов, на криках с двигающихся по шоссе телег, — причем, повторяю, что все эти разговоры, крики, истерики происходят, что называется, в течение одной секунды, когда на секунду заторможенная машина еще дрожит, готовая сорваться в момент с места, когда лошадь, осаженная внезапно на ходу, бьется еще в
оглоблях, когда у велосипедиста, спрыгнувшего на ходу с машины на землю, стремительно еще крутится приподнятое переднее колесо и когда вы сами правильно поймете разговоры, которые происходят в самой тесной связи с этой динамикой, — то вот как будет выглядеть в криках этот самый «православный» народ на шоссе.)
— Какой урожай! Ах, какой большой урожай! – кричал окруженный воем несущихся мимо машин какой-то восторженный маленький мужичок.
А рядом, терзая свою грудь, в этом кадре кричал другой колхозник:
— Убедительно прошу в последний раз, обеспечьте жатками колхозы нашего сельсовета…
И орали люди друг другу:
— Категорически настаиваю прислать механиков и еще раз проверить готовность машин к уборке…
— Какого дьявола я за тобой должен гоняться по всему району!..
— Что вы, с ума сошли, что ли, входить в таком состоянии в уборочную…
И слышалось:
— Обеспечьте – или погибнем…
— Учтите наше требование – или гроб… — хрипели кому-то мужики.
— Опять растрату у нас обнаружили. Это черт знает что такое! – орали на шоссе колхозницы.
— Колхозы требуют жаток, сноповязалок, молотилок и сеялок…
— Ставим вопрос о тебе на бюро. Довольно!..
— Раньше ты плакал, что хлеба нет. Вот хлеб! Бери! Не сумеешь взять и оставишь колхозы без хлеба – тикай на край света…
— Голубчик! За что уж?! Слыхал, что тебя из партии выгнали? Елки-палки… — проговорил кто-то и тут же умчался.
— К чертовой матери… Я с ума схожу!
— Только, пожалуйста, не на шоссе, а на тропинке, — попросил его слушающий. – Но сенокос завтра закончи и начинай хлеба.
— Кискин! В такие дни – и ты пьян! Стерва!
— Ну прямо, товарищ секретарь райкома, от волков покоя нет. Сегодня двум жеребцам две мошни за две минуты выдрали.
— Какого же дьявола агронома не даете?! Что я к нему, как к архиерею, что ли, на поклон буду ездить?
— Я тебе что, агрономов по ночам делаю? – обиженно ответил другой.
— Ну что делать с тракторами! – кричит какой-то мужик, показывая на трупы моторов, которые, как дрова, навалены на телегах, двигающихся по шоссе. – Православные, за что это вы так с техникой-то, которая в реконструкцию решает все?!
— А теперь дальше, — говорит кто-то в автомобиле, — я слыхал, что ты грубо разговариваешь с колхозниками. Скажи, пожалуйста, кто дал тебе эти права?
— Нет, это неверно, товарищ председатель исполкома, — мрачно отвечает спрашиваемый, — говорить все можно. Можно на матери рубаху разорвать, но что бог скажет.
— Ай… ай… ай… ай… ай… — айкает кто-то.
— Как пошло полыхать, как пошло полыхать, чуть было огонь хлеба не захватил, — рассказывает какая-то женщина, — бросились к пожарной машине, а у нее кто-то рукава начисто срезал. Ударили в колокола.
— Ай… ай… ай! – еще кто-то.
И кто-то, успокаивая маленькую толпу собравшихся вокруг него колхозников, говорил:
— Да не кричите же вы. Все равно далеко не убежит. Не бойтесь. За растрату денег в нашем колхозе, за срыв уборочной – на краю света достанем. Вы же знали, что он бывший твердозаданец?! Почему же не были бдительны? А теперь орете.
И кто-то благим матом, среди окружающих его мужиков, отчаянно орет:
— Кар-р-р-раул!!! Не могу!
— Какое доверие оказано человеку, а он орет!!! – кричали в свою очередь люди, показывая на него.
И, как бы апеллируя к зрителю и шоссе, орал на шоссе мужичонка:
— За рожь отвечаю, за пшеницу отвечаю, за вику отвечаю, за коноплю отвечаю, за уборочную отвечаю, за посевную отвечаю, за колхоз отвечаю, за телят отвечаю, за здоровье колхозников отвечаю – за все обязали отвечать, у меня голова пухнет, а они не слушаются.
— Не забывай о русском размахе и американской деловитости, Вася, и все будет в порядке! – посоветовал кто-то.
— Да я уже и так стал совсем американец! – плачуще закричал мужичок и, продолжая разговор с окружавшими его колхозниками, которые, очевидно, и вызвали эту его истерику, закричал одному из них:
— Тебе что, в городе на заборах медом намазано, что ты без моего разрешения перед уборочной каждый день туда шляешься?
— Товарищи из кооперации, ведь так же нельзя! – кричала какая-то баба. – Везите товаров больше. У меня у одной шесть девочек, шесть голов повязать надо чистенькими платочками. В наше время принято ходить чисто – деньги есть, а нужного в кооперации не хватает.
А рядом в кадре уже происходила другая сцена: какой-то сморщенный и подловатый мужичок, тыкая себя немилосердно в грудь, кричал:
— Нет, ты мне скажи, за что ты меня?
— То есть как – за что? – говорил рядом какой-то мужик. – Вышибли из колхоза, и кончено. – И, загибая пальцы на руке, считал: — Перед тем как вступить в колхоз, корову зарезал? Так. Овец перерезал всех? Так. Пришел в колхоз без штанов, с одной лошаденкой, которую всю ночь гонял, и только к рассвету упала она, несчастная, около правления колхоза. А войдя в колхоз, не работаешь, а злишь, стравливаешь людей, склочничаешь?
— Да я… — хотел что-то сказать в ответ мужичонка.
Но его перебил тот же мужик и продолжал взволнованно:
— Иди, иди, жалуйся, жалуйся!
— И пойду, — огрызнулся на ходу мужичонка, шагая уже по шоссе.
И кричал ему взволнованно на все шоссе человек:
— Советую не в район!
— Советую прямо в Москву! – кричал человек уже в другом кадре:
— И в Москве так и передай, что, мол, дела в нашем колхозе в полном порядке и пока я, председатель колхоза Прохор Смирнов, жив, так, мол, тебе, Ивану Дементьеву, сукиному сыну, прохвосту, вору и лодырю, в колхозе не бывать нипочем!
И опять на столбовом шоссе вдруг закричали от страха люди.
И орали на разные голоса разное:
— Но что же это такое делается?!
— Что делается! – кричит какая-то женщина, схватив за ноздри коня и мимо, как снаряд, проносится с воем машина.
Какая-то телега – под откос…
Машина, как дьявол, — мимо…
В другом месте лошадь – на дыбы и в сторону…
В третьем месте лошадь с телегой – через линию железной дороги, а в это время между лошадью и телегой – шлагбаум и мимо, как снаряд, — поезд…
Машина – мимо…
А едва увернувшийся от машины и врезавшийся в кучу сбившихся телег, не знающих, что предпринять, какой-то бородатый мужик, бросив поводья, плюнув и вылетев на шоссе, заорал:
— Наваливайся, товарищи, на нашу матушку Русь избяную, проклятую. Дави ее, суку… Амба… Конец… — И пошел к своей лошаденке.
И вдруг ко всему этому вавилонскому столпотворению на шоссе, по которому сплошной стеной шли тракторы, машины, присоединился, ревя всеми своими четырьмя моторами, неожиданно спустившийся здесь гигант самолет, который, сейчас работая на полуоборотах всеми своими моторами, подруливал к шоссе, и выскочивший на ходу из кабины один из пилотов в шлеме подбежал к знакомому нам старику, который уже сидел, свесив ноги, на своей телеге и едва-едва сдерживал обезумевшую от страха перед ревущим воздушным кораблем лошаденку, и пилот, козыряя старику, сказал, что, мол, они сбились с курса и не знает ли он, как им попасть на Бежин луг?
Старик, козыряя также пилоту, ответил:
— А вы валяйте за мной… я как раз туда еду!
И старик, стегнув лошаденку, поехал…

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: