Володин А. Звонят, откройте дверь (2)

3 Июл
Кадр из фильма "Звонят, откройте дверь"

Кадр из фильма "Звонят, откройте дверь"

Гена ждал ее на бульваре.
— Здравствуй! — сказала Таня.
— Здорово.
— Слушай, ты не поможешь мне? Здесь одного излупить надо. Не бойся, у нас в классе все мальчишки коротышки. Вот он. Ты его подзови и валяй, а я пока спрячусь, ладно?
Она отошла и спряталась в телефонную будку. Отсюда ей было все видно.
Вот она увидела приближающегося Бардукова. Он шел вихляясь. На боку его болталась сумка.— Эй! — позвал его Гена.
Бардуков остановился.
— Поди-ка сюда!
— Ну чего? — спросил Бардуков, не подходя.
— Иди, не бойся.
— А чего мне бояться? — не двигаясь, сказал Бардуков.
Гена оглядел его с головы до ног.
— Ого, да он кулаки сжимает!
— Я не сжимаю,— сказал Бардуков, распрямляя ладони.
— Ну подойди тогда, чего же ты струсил?
— А чего мне трусить? — стоял на своем Бардуков.
Он морщил лоб и смотрел обиженно, с видом покладистого человека, которого оклеветали или с кем-то спутали.
Гена шагнул к нему, и Бардуков отступил назад, наткнувшись на прохожего. Он испугался и даже не собирался защищаться. Гена усомнился вдруг, тот ли это, и оглянулся на Таню.
Таня из будки махнула ему рукой — мол, тот, лупи!
— Дядя, чего он ко мне пристает! Чего он! — пронзительно взвыл Бардуков.
— Иди-иди,— сказал прохожий Гене.— Не приставай.
И пошел дальше, бросив Бардукова на произвол судьбы. Таня увидела из будки, как Бардуков побежал, а за ним побежал Гена, но она не слышала, как Гена, догнав Бардукова, крикнул ему:
— Беги, дурак!
И Бардуков побежал дальше, и Гена не стал его преследовать.
— Ну что же ты? — с досадой спросила Таня, подходя к нему.
— Да ладно, я его хоть напугал. На первый раз довольно.
Но она побежала по улице, свернула в ворота дома, где жил Бардуков, и крикнула:
— Толя!
Он остановился.
— Ну что тебе?
— Иди сюда, не бойся,— тоненьким голоском сказала Таня и улыбнулась.
Но как только Бардуков подошел, она подняла портфель и стала бить его куда попало.
— Вот тебе, вот тебе влюбилась! Вот тебе, вот тебе!..
Вечером Таня и Гена стояли в ожидании Павла Васильевича у служебного входа. Спектакль был окончен, из зала выходили зрители.
У людей после концерта странные лица: более оживленные, чем обычно, или более сосредоточенные, чем обычно, у кого как. Поэтому Таня и Гена смотрели на них и не сразу заметили, что из подъезда уже выбежал раздетый Павел Васильевич. Подняв воротник пиджака, он огляделся и помахал им рукой.
— Простудишься,— сказал Гена, протолкавшись к нему.
Павел Васильевич сдержанно воскликнул:
— Молитесь на меня!
И повел их за собой по улице.

Они поднимались по лестнице, пробиваясь через поток людей, выходивших из концертного зала. Павел Васильевич остановился. Таня и Гена тоже остановились у входа в высокую комнату с блестящей люстрой, свисавшей с потолка.
Здесь было много народу: музыканты с футлярами, несколько нарядно одетых женщин. Некоторые уходили, некоторые разговаривали.
— Считайте, что вам повезло,— тихо сказал Павел Васильевич, настороженно и внимательно поглядывая в угол комнаты.— Я нашел вам пионера. Это скрипач, которого знает все цивилизованное человечество.
Гена оглянулся.
— Где он?
— Не могу же я тебе пальцем показывать! Как только он освободится, я вас подведу. Только помните: вежливо и быстро.
Таня увидела немолодого человека с черным футляром в руке. Перед ним стояла взволнованная девушка, она вертела на пальце номерок от пальто, прятала его и снова начинала вертеть.
— Вам, наверно, все это говорят, вам уже надоело слушать, но я все же решилась подойти и сказать. Если бы вы знали, что для нас значит это искусство! Я уже не говорю о себе, для всех, кто любит музыку…
Музыканту было жалко ее и в то же время неловко слушать такие слова.
— Вы ставите меня в трудное положение,— сказал он девушке.— Когда говорят такие вещи, я не знаю, что отвечать. И вообще что делать: скромно улыбаться, что, мол, да, я гений?..
Музыкант тронул ее за локоть, и они пошли к выходу. Тут-то и появился перед ними Павел Васильевич с двумя детскими пальто в руках.
— Сергей Петрович!
— А, Паша! Ну как? — сказал музыкант, имея в виду свое исполнение.
— У меня все прекрасно,— не понял его Павел Васильевич.— Тут дело совершенно особого свойства. Познакомься, мой сын. А это его приятельница.
Скрипач наклонился и хотел пожать руку Гене, но, спохватившись, сказал: «Виноват» — и сначала пожал руку Тане.
Воспользовавшись моментом, она быстро заговорила:
— Мы — красные следопыты. У нас задание — организаторы первых пионерских отрядов. Мы хотим с вами побеседовать. Чтобы вы поделились с нами воспоминаниями и рассказали о первых годах существования пионерии.
От неожиданности Сергей Петрович не сразу отпустил Танину руку, а с Геной так и не поздоровался.
— Ну, я пошла,— сказала его собеседница с номерком.— До свидания…
— До свидания,— с сожалением сказал скрипач, глядя ей вслед.— Что ты, Паша, со мной делаешь — на минутку почувствовал себя молодым, и вдруг оказалось, что я дедушка русской революции.
Это он сказал Павлу Васильевичу, потом обратился к детям:
— Я не могу назвать себя родоначальником пионерского движения, но если порыться в памяти…
— Ой, только нам надо все записать! — Таня достала из пальто тетрадку.
— Дорогие мои потомки,— сказал скрипач,— я был бы счастлив вам помочь, но сейчас очень поздно. А вы не пришли бы ко мне домой?
— Пришли бы! — радостно согласилась Таня.
— Мы запремся на ключ и предадимся воспоминаниям. Что у меня в четверг?.. Ничего! В четыре часа вам удобно?
— Ну конечно, удобно!
— Вот и превосходно. Только непременно приходите, а то я буду волноваться!
— Обязательно! — сказала Таня.

Прохаживаясь по классу, Таня словно бы невзначай остановилась возле парты, где сидела Лена. Та не обратила на нее внимания, болтала с подругой.
— А я нашла! — сказала Таня.
— Кого?
— Первого пионера,
— Пионера-пенсионера,— засмеялась Лена.
Таня развернула афишу, которую держала в руке, и разложила на парте.
— Очень знаменитый музыкант, — заметила она.— Коркин.
Бардуков подошел к парте, прочитал:
— «Коркин».
— Иди. Иди отсюда, — сказала Лена.
Но Таня разрешила:
— Пускай смотрит, не жалко. Может, он не такой уж глупый парень, просто пока еще…— Она многозначительно улыбнулась.—Слушай, Бардуков, только ты меня больше не зли, ладно?
— А кто злит-то! — ощетинился Бардуков.
— Ой, ну ладно, поговорили,— миролюбиво отпустила его Таня.

Пионеры входили в подъезд дома. Таня шла за ними, все время оглядываясь назад.
— Ну что ты там! — окликнула ее Лена.
Таня догнала их на лестнице.
Тут-то они и встретили Бардукова с двумя мальчишками из другой школы.
— Бардуков? Ты что здесь делаешь? — спросила Лена.
Бардуков, невинно помаргивая, остановился.
— Ничего.
— Возьмем его, что ли? — спросила Лена.
Но Таня оттеснила Бардукова.
— Нечего, нечего!
Мальчишки, веселясь, выбежали из подъезда.
На Танин звонок дверь открыла жена Коркина.
— Здравствуйте,— сказала Таня.
— Здравствуйте,— ответила женщина.
— Здравствуйте! — взревели пионеры.
— Вы к кому, ребята? — спросила женщина.
— А нас Сергей Петрович просил зайти,— сказала Таня.
— А… Минуточку,— смутилась женщина и оставила их.
Она подошла к двери, откуда доносились звуки скрипки.
— Сережа, там тебя опять какие-то ребята спрашивают.
— Я же все рассказал им, — удивился Коркин. -— Я больше ничего не помню!
Жена подошла к нему, сказала тихо:
— Но они говорят, ты им велел. Не надо было обещать.
— Ну что же делать,— вздохнул Коркин.— Зови.
Когда он вошел в комнату, дети, пристроившись по двое на стульях, сидели неудобно, но тихо.
— Здравствуйте! — взревели они и встали.
— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте,— кланялся Коркин.— Что вы, садитесь, садитесь, садитесь! А, и ты здесь? — заметил он Таню.— А я очень удивился, что ты за себя прислала других.
— Каких других? — испугалась Таня.
— А только что у меня были три пионера.
— Какие три пионера? Я никого не присылала.
— Как — не присылала? — удивился Коркин.— Это странно!
— Это же Бардуков,— догадалась Лена. А с ним мальчишки из 128-й школы.
— Я им все рассказал, они записали,— обрадовался Коркин.— И все это вам расскажут.
— Да они же не из нашей школы! — закричала Таня.
И вслед за ней закричали все:
— Они не из нашей школы!
Коркин сокрушенно качал головой.
— Да, да… А что же делать?.. Значит, я так понимаю, вам нужна моя биография?
— Да! — воскликнули ребята и достали тетради.
— Я не умею говорить о себе, но… если уж это так необходимо, то…
Послышался звонок в дверь.
— Ой, это, наверно, пришел наш вожатый! — заволновалась Таня.— Вы пока подождите рассказывать, ладно?
Но это пришел не вожатый, а виолончелист.
— Ух ты,— сказал он, увидев детей в комнате. И сел на стул, держа перед собой футляр с инструментом.
— Вот что, — сказал Коркин.—У меня где-то остались две или три газеты. Очень старые и очень ценные.
Он подошел к шкафу, взобрался на стремянку. Стал искать.
— Это еще… газеты… я прошу извинить… да, двадцатых годов… когда я был пикор. Пикор — это пионерский корреспондент.
Таня подняла руку, подошла к Коркину.
— Можно, я пойду посмотрю вожатого, он, наверно, перепутал адрес и не может квартиру найти.
— Нет, зачем же… это, в сущности, недолго…
Но Таня уже сбегала по лестнице. Она выскочила на улицу, огляделась. Пети не было.
А Коркин все рылся в старых газетах на полке.
— Сколько раз я говорил,— ворчал он,— во всем должен быть порядок. Когда вещь лежит на своем месте, ее легко отыскать.
— Когда ты говоришь о порядке, то это просто смешно,— отозвалась жена.
— Сергей Петрович, да не ищите вы их,— сказала Таня, входя в комнату.— Мы, если можно, в другой раз зайдем.
— Нет-нет, мне теперь уже самому интересно.
— Вот,— сказала жена.
— Что — вот?
— Какие-то газеты.
— Это не то, это другое… А, вот она! Здесь моя заметка. Вот: «После конференции состоялся концерт. Смотрю, выскакивают на сцену пионеры и танцуют балет. Пионеры, не занимайтесь балетом, а занимайтесь делом».
Гости разрешили себе посмеяться.
— Смотрите, как я подписывался: «Безбожник!»
Ребята освоились в чужом доме и немного распустились. Таня одернула одного, другого.
— «Мы, три юных октябренка,— продолжал читать Коркин,— хотим идти с вами по одному пути». Ну что вы смеетесь. Нас тогда было не так много, так что «три юных октябренка» — это имело большое значение.
Виолончелист посмотрел на часы и сказал:
— Я вижу, это надолго. Может быть, мы отменим?
Уважаемые товарищи потомки! — воскликнул Коркин.— К сожалению, мое время…
— Истекло,— подсказал кто-то.
— Совершенно верно.
— Ну вот… А это — мой вам подарок.
Он вручил Тане газеты.
Чувствуя себя немного виноватым, он хватал пальто, сваленные в прихожей, чтобы помочь хоть кому-нибудь одеться, но никто на это не шел, у него отнимали пальто, и он брал новое.
Таня поймала момент, когда он успокоился, и спросила:
— Сергей Петрович, а вы не пришли бы к нам на сбор?
В среду в семь часов.
— Обязательно, обязательно… Непременно приду, только вы, пожалуйста, позвоните мне, а то я могу забыть.
Теряя по дороге калоши и шапки и десять раз сказав «до свидания», дети выкатились на лестницу.
— Ну и нашествие,— усмехнулась жена, когда дверь захлопнулась.
— В среду,— сосредоточился Коркин,— я должен идти к ним на сбор. Но в среду же меня здесь не будет?
— Ну что ж, я скажу, что ты уехал.
— Но у них назначен сбор!
— Ничего, перенесут. Сборы всегда переносятся.
Позвонили в дверь.
Коркин открыл. На площадке стояли какие-то другие пионеры. Это был Бардуков и с ним мальчишки, которые едва умещались на площадке.
— Еще отряд! — в замешательстве крикнул Коркин жене.
— А вы свою газету покажите нам, пожалуйста,— попросил Бардуков.
— А, сейчас, сейчас… Но ведь я же тебе все отдал!
— Товарищи,— отстранив скрипача, взмолилась жена.— Ему надо репетировать, у него вечером концерт.
— Да, мальчик,— вспомнил скрипач.— Передай там в школе, что я уезжаю и не могу прийти на сбор. Мне очень жалко…
— Да-да,— нетерпеливо перебила его жена.
— Непременно только скажи,— попросил Коркин.
— Скажу, скажу,— пообещал Бардуков, честно глядя ему в глаза.
— Нехорошо получилось, что я их прогнал,— сказал скрипач, подойдя к окну.
Прямо к дому по улице шла колонна пионеров со знаменем, горном и барабаном впереди.
Скрипач, ошеломленный, опустил занавеску и отодвинулся от окна. Нет, они шли не к нему, прошагали мимо.

Таня все собиралась рассказать Пете о своих достижениях, но никак не могла для этого найти подходящего случая.
Однажды, проходя с Геной по бульвару, она увидела Петю. Он был в спортивной курточке, держал в руке коньки. Таня догнала его.
— Петя, вы что же тогда не пришли, заняты были?
— Зашился, замотался, засуетился, замельтешился,— пошутил Петя.— Ну, что он за человек?
— Раньше был пионерским корреспондентом, а теперь музыкант.
— Да ну,— удивился Петя,—так надо пригласить его на сбор.
— А он сказал, что «я к вашим услугам».
— Ну вот, составь донесение по всей форме в штаб следопытов.
— Доставлю, — улыбнулась Таня.
— Ну, действуй!
Таня пошла назад к Гене, который ждал ее поодаль.
— Ты умеешь кататься на коньках? — улыбаясь, спросила она.
— Умею.
— Поучишь меня?
Каток расположен внутри бульвара. Его окружили освещенные огнями зимние деревья, по обе стороны бульвара озабоченно стоят многоэтажные дома, но этот каток живет самостоятельно и весело.
Каток — это снег, фонари и громкая музыка радиолы. Все, кто там, за оградой, кажутся счастливыми, безмятежными, красивыми людьми. Они постукивают коньками и летят, летят по черному льду, сквозь густой снег, и музыка нежно звенит каждому в отдельности.
На дорожке бульвара рядом с катком Таня училась кататься на коньках. Гена подталкивал ее сзади, она скользила, потом упала и засмеялась. Гена поднял ее, отряхнул шапку. Таня заковыляла в сторону ограды, стала смотреть на каток. Там горели фонари, и темный лед отражал их; играла радиола, и все катались по кругу, и казалось, что это сам каток медленно поворачивается, под музыку вокруг своей оси.
По кругу бежал Петя с девушкой, держа ее за руки, казалось, неторопливо, но они обгоняли всех по пути.
— Ты чего там застряла? — позвал ее Гена.
Хватаясь за прутья, Таня пошла вдоль ограды. Гена хотел поддержать ее, но только разозлил.
— Зачем ты пихаешься?
— Я не пихаюсь, не просила бы тогда учить.
— Пусти…
Ревела радиола, кружился каток… Вот они… Одной рукой Петя держал девушку за талию. Они ехали по-прежнему не торопясь, неслышно, словно летели невысоко надо льдом. Девушка была стройная, длинненькая, в черном свитере и без шапки, наверно, потому, что у нее были очень яркие золотые волосы. Она поправила их рукой — просто, как дома,— это была гордая, надменная простота, Таня пошла через дорожку, не глядя по сторонам.
— Покатаемся еще? — спросил Гена.
— Не хочу!
— Ты что, устала?
— Нет.
— Ноги замерзли?
Таня не ответила.
— Хочешь, я тебя еще покатаю?
— Отстань!
Она села на скамейку.
— Ну что ты?
— Ты иди, я сама,—сказала Таня.—И вообще, Гена, не надо больше за мной ходить. У нас в классе один ходит за девочкой все время: когда она играет с другими девочками, и он с ними. Носит ей портфель. И вообще, как по-твоему, это хорошо?
— Хорошо,— твердо сказал Гена.
— А потом он написал ей записку: «Элен, я тебя люблю!» Все девчонки его за это прозвали Мишель-Вермишель. И ты так хочешь?
— Хочу,— хмуро сказал Гена.
Таня посмотрела на него высокомерно, встала и молча заковыляла прочь.
Некоторое время Гена смотрел ей вслед, потом пошел в другую сторону.
Но едва он отошел, как увидел перед собой трех ребят постарше. Один был длинный и говорил уже басом.
— Ну как мы покатались на конечках?
Другой тем временем лег ему сзади под ноги. Генку подбили, он полетел в снег, началась драка. Таня уже подходила к ограде, собиралась перелезть, но обернулась на шум драки. Трое били Генку. Она кубарем скатилась по бульварному откосу вниз.
— А, хулиганы!.. Сейчас получите! — визжала она, бросившись на мальчишек.
Кто-то тут же подсек ее по конькам, она упала, но снова бросилась на врагов.
— Бандиты несчастные!..
Ее снова отшвырнули в сторону, но она снова полезла в драку.
Бардуков, который стоял у дерева в, сторонке, испугался, что Таня его узнает, крикнул: «Атас!» — и убежал. За ним пустились его друзья.
Гена поднялся, отряхнул снег и, ничего не сказав, ушел. Заковыляла обратно и Таня.
Вдруг она остановилась: мимо шел Петя. В одной руке он нес две пары ботинок с коньками, другой рукой держал свою девушку за воротник. Наверно, ей это нравилось, потому что она смеялась. Таню они не заметили.
Спотыкаясь и скользя, она шла по мостовой к своему парадному.
— Девочка! — окликнули ее.
К ней поспешала старушка, для которой она ходила в магазин. Она несла сумку с продуктами. Старушка старалась ее догнать, но никак не могла, потому что боялась машин.
— Девочка, что же ты меня забыла? Что же ты не приходишь ко мне?
— Да некогда, бабушка,— остановилась Таня.
— Некогда? Как — некогда? Тебе поручили общественную работу — ее надо выполнять.
— Я уже. все выполнила, теперь гуляю,— сдерживая досаду, сказала Таня.
— Гуляю?.. Как — гуляю! — растерянно помаргивая, смотрела на нее старушка.— Гулять всякий может, делу время — потехе час, сделал дело — гуляй смело!..
И оттого что слова ее были так неубедительны, и оттого что она смотрела жалобно и беспомощно, Таня и разозлилась и пожалела старушку.
— Приду я, завтра же приду…
Она вошла в свой подъезд и стала подниматься по лестнице, стуча коньками и цепляясь за перила. Она опустилась на ступеньку и, прижавшись лицом к железным прутьям, горько, заходясь и постанывая, заплакала.
По лестнице спускалась женщина. Таня встала и, плача, пошла вверх.
— Кто это нас обидел? — умильно спросила женщина.— Почему мы плачем?
— Не ваше дело,—угрюмо ответила Таня.
— Ах, какая грубая девочка! — возмутилась та.— Ай-яй-яй!..
Таня, всхлипывая, поднялась выше, отперла дверь, остановилась в коридоре. Навстречу ей бежала мать.
— Господи, Танька!
Она стала целовать свою дочь в шапку, в воротник, в уши. Она делала это долго и никак не могла перестать. А Таня тем временем плакала.
Наконец мать опомнилась, потащила ее в комнату, только тут заметила, что она на коньках, подняла и понесла.
— Ай, тяжелая!
Она уложила Таню на тахту, укутала.
— Совсем окоченела, теперь простудишься! А ноги!.. Простудиться хочешь?.. Папа тебе прислал колоссальное письмо и кучу марок. Он у всех отклеивал. Держи…
Она вытряхнула из конверта марки.
— Спасибо,— сказала Таня.— Только я больше не собираю марки.
— А что ты теперь собираешь? — смеялась мама.
— Теперь я собираю первых пионеров.
— Ну рассказывай, как ты здесь жила без меня? Что в школе, какие отметки?
— Разные. В общем, терпимо.
— Почему терпимо?
— Полоса такая…
— Неужели за это время ничего не произошло?
Мать спросила это, потому что Таня говорила о своих делах ровно и рассеянно.
— Помнишь, я тебе писала про нового пионервожатого? — сказала дочь.— Правда, он наладил у нас пионерскую работу, но… В последнее время я в нем разочаровалась. Мама, я тебе вчера послала письмо. Ты, наверно, не получила?
— Зачем теперь письмо,— засмеялась мать.— Ты мне все можешь сказать так.
— Мне все-таки хочется, чтобы ты его прочитала. Его что, сюда перешлют?
— Можно попросить папу, он перешлет.
— Я там написала, что я все понимаю, то есть я тебя понимаю.
— Ну-ка, что ты там понимаешь? — удивилась мать.
— Я понимаю, что тебе без папы трудно. Что без меня ты тоже не можешь. В общем, я тебя за это уважаю.
Мать немного отстранилась, посмотрела на Таню и сказала:
— Я тебя тоже уважаю…

С этого дня Таня стала другим человеком.
На уроке пения класс тускло и поразительно медленно исполнял песню:
«Лучший город земли…»
Мелодия ее была искажена до неузнаваемости, слова, впрочем, тоже не были ясны.
«…Песня плывет, сердце зовет…».
Бардуков вскочил со своего места с воплем, который по сравнению с песней прозвучал необыкновенно живо. Он весь устремился ввысь, словно собирался взлететь перпендикулярно земной поверхности.
— Что за странные звуки? — возмутилась учительница.— Бардуков, у тебя что-нибудь случилось?
Он молчал с привычным видом оклеветанного человека, Таня смотрела безмятежно.
— Мне кто-нибудь ответит?
Нет, никто не ответил.
— Занятия окончены.
Дети стали убирать стулья на сцену.
— А наш скрипач-то уехал,—сказала Таня безразлично.
— Как — уехал! — удивилась Лена.
— Очень просто — взял и уехал.
Ее это, впрочем, не возмущало, потому что от человечества она уже не ждала ничего хорошего.
— А как же сбор?
— Нам-то что,— отмахнулась Таня,— мы, в конце концов, не виноваты.
— Надо же Пете сказать!
— Говори. А то давай вместе, интересно посмотреть, как он будет на это реагировать.
— Что это с тобой?
— Ничего…
Таня лениво поднялась, и они пошли искать Петю. Они нашли его в спортзале, где проходили занятия по фехтованию. В разных концах зала мальчики в ватных нагрудниках и круглых сетчатых масках бились на рапирах.
Девушка в спортивном костюме сказала:
— Девочки, идите отсюда.
— Нам можно,— возразила Лена.
Петя сделал неудачный выпад, и тренер, который с ним фехтовал, прикрикнул на него:
— Может, ты рукой пойдешь вперед?
— А я и шел рукой!
— Нет, милый, ты шел ногами вперед. К бою!
Тренер атаковал Петю и нанес ему сразу несколько ударов. Петя в этой схватке выглядел довольно жалким.
— Теперь видишь? — сказал тренер, снимая шлем,— Что получается? Если ты такой крупный общественный деятель, бросай заниматься спортом.
Петя обиделся и молча вышел из зала. На лестнице он наткнулся на учительницу.
— Извините, пожалуйста…
— Вот,— сказала учительница.— Вся твоя беда в том, что ты хочешь все успеть. Потому ты и запустил занятия. Тройка по химии, тройка по языку, тройка за сочинение…
Девочки смотрели на него, остановясь неподалеку.
— Слушай, все-таки жалко его,—сказала Таня.
— Я знал, что вы больше тройки не поставите,— сказал Петя учительнице.— Потому что я написал слишком самостоятельно.
— Потому что ты написал слишком неграмотно!
Учительница ушла.
— Петя,— окликнула его девушка,— так что, у нас все срывается?
— Нет, в чем дело! — разозлился он.— Никто ничего не делает, все я один, потом мне же нотации читают!..

Таня понуро шла по снежной улице.
Через пустую полутемную сцену она прошла в оркестр.
Здесь сейчас пусто, Один только Павел Васильевич играет на трубе и, как нарочно, что-то очень грустное. А в самом углу, среди барабанов, занимается Гена.
Павел Васильевич перестал играть.
— Гена, к тебе!
— Это не ко мне,— сказал Гена.
— А ваш скрипач оказался трепачом,— сказала Таня.— Обещал прийти на сбор, а сам уехал.
— Ну, он же ненадолго,— заступился Павел Васильевич,— всего на десять дней.
— Хоть на десять лет, сбор-то сегодня.
— Что же делать, что же делать, надо что-то придумать! — забеспокоился Павел Васильевич. Поразмыслив, он спросил: — А ты сама не можешь рассказать? Ты же помнишь, как он рассказывал.
— Показал старые газеты. Это интересно, но там такие противоречия… Например, написано: «Работник Балда». Интересный спектакль, но неудачный по содержанию». Ну, нелепо же?
Павел Васильевич засмеялся.
— Что делать, тогда главное было — доказать, что чертей вообще нет, что это предрассудки. А тут, понимаешь, на сцене хитрые, бойкие чертенята. А ведь если есть черти — значит, есть бог. Что ты! А мы ведь тогда пели:
«Долой, долой монахов, долой, долой попов,
Мы на небо залезем, разгоним всех богов!..»
— И целая дискуссия в газете,— продолжала Таня.— «Как бороться с футболом».
Павел Васильевич опять засмеялся.
— Что делать, это была стихия времени: борьба. Боролись с безграмотностью, боролись с туберкулезом, боролись с буржуазными влияниями. Решили, что футбол — буржуазная игра, боролись с футболом.
— Вот вы хорошо объяснили,— подумав, оказала Таня.— Вы даже лучше рассказываете, чем он.
Павел Васильевич был польщен.
— Благодарю вас!
— Причем нам ведь не обязательно, чтоб был организатор,— продолжала свою мысль Таня.— Может быть просто рядовой участник, человек того поколения.
Павел Васильевич уловил ее замысел и встревожился.
— Если бы мне поручили такое выступление, я бы скончался от разрыва сердца.
— А там будет совсем домашняя обстановка. Народу немного, только те, кому интересно.
Гена оторвался от занятий и сказал:
— Зачем это вам, дядя Паша? Ей надо провести мероприятие, а вам это к чему?
— Да что вы! — занервничала Таня.— Нам как раз нужно то, что вы рассказываете!,.
— Милая моя, я даже не был пионером. Раньше пионерские отряды организовывались по предприятиям. А там, где работал мой отец, не было отряда вообще. Но в нашем дворе находился пионерский форпост. Я только слышал, как они пели песни, трубили в горн… Кстати, вот кто вам нужен! Их горнист был такой парень, что вот сейчас прямо можно… Прошло много времени, и можно совершенно объективно сказать, что это был человек каких-то выдающихся задатков. И биография такая, хоть печатай в календаре. Он погиб. На войне. Вот кто умел, он как-то удивительно умел сочетать в себе гражданское и личное. Ты понимаешь, что я говорю?
— Понимаю.
— В том смысле, что он мог думать не только о себе, но и обо всем вокруг. Вот чему вам всем нужно учиться, это просто необходимо! Кстати, он же меня научил играть на горне. Причем он играл потрясающе, я никогда потом ничего подобного не слышал. Простая, казалось бы, вещь. «Слушайте все, слушайте все, все исполняйте!» — тихонько спел он, взял трубу и проиграл этот сигнал.
— Он всегда чуть нарушал ритм, и, как ни странно, это было хорошо,— сказал Павел Васильевич, и он спел три раза и протрубил: «Отбой, отбой, отбой…»
— Ему было двенадцать лет, на год моложе меня. Казалось бы, доверили горн — труби вовсю! Но он удивительно чувствовал настроение каждого сигнала. Вот я трубил «отбой», а теперь сравни, я попробую: «Подъем флага». Торжественно. Все звуки ввысь…
Павел Васильевич протрубил сигнал на подъем флага.— А вот это сбор, это совсем другое:
«Слышишь, сбор труба трубит,
Собираться нам велит!
Собирайтесь, собирайтесь все!..»
Сыграл и воскликнул: «Тревога!»
И протрубил тревогу.

Пионеры с грохотом занимали места в школьном зале.
— Раз! Два! — крикнул со сцены Петя.
— Три! Четыре! — ответил зал и затих.
— Три! Четыре! — крикнул Петя.
— Раз! Два! — взревел зал.
— Будь готов!
— Всегда готов, как Гагарин и Титов! — громоподобно ответил зал.
В ряду поднялись две пионерки.
— Раз! Два!
— Три! Четыре! — хором отозвался зал.
— Три! Четыре!
— Раз! Два!
— Кто идет?
— Мы идем.
— Кто поет?
— Мы поем!
Из зала в комнату за сценой вошли Павел Васильевич и Таня.
— Здравствуйте,— сказала им женщина, очевидно первая пионерка.
Поздоровались и еще два первых пионера, пожилые уже люди.
— А вы в каком отряде были? — спросила Павла Васильевича женщина.
— Видите ли… я не был пионером,—сказал он.—Но у нас…
— Ох, извините, я думала, что вы с нами.
— Нет-нет-нет…— уверил ее Павел Васильевич.— А ты говорила, что будет семейная обстановка,— укорил он Таню.
В комнату вошел Петя, за ним — девочка с разглаженными галстуками на руках.
— Отряд имени Карла Либкнехта! — вызвал Петя.
— Это я,— сказал один из первых пионеров.
— Вы? Очень приятно. Киселев?
— Илья Николаевич,— сказал мужчина.
Петя повязал ему на шею галстук, пошутил:
— Вот вы теперь снова пионер… Частная фабрика Лар!
— А частной фабрики Лар нет,—сказала Таня,— вместо нее пришел товарищ Колпаков.
— Товарищ Колпаков? Очень приятно.— Петя взял следующий галстук.— Ваше имя-отчество?
— Павел Васильевич.
— Очень приятно, Павел Васильевич. Вы из какого отряда?
— Собственно, я… вообще не был пионером,— засмеялся Павел Васильевич.— Там, где работал мой отец, не было пионерского отряда. Но у нас во дворе был форпост.
Петя снял с него галстук, который начал уже повязывать.
— А, так вы просто гость? Тогда извините. Вы проходите, садитесь.
— «Красный треугольник!» Иванова Надежда..,
Женщина поправила:
— Вера Викторовна.
— Вера Викторовна. Очень приятно.
Петя повязал ей галстук.
Иванова поцеловала его.
— Спасибо,— от неожиданности сказал Петя.— Отряд
«Возрождение»!
— А это мой папа,— сказала девочка с галстуками.
— Большое спасибо, что вы пришли,— сказал Петя.
Павел Васильевич независимо ухмыльнулся Тане, помахал ей и пошел в зал. Он сел сбоку, чтобы никому не мешать.
— Ничего, ничего, я гость,—извинился он перед сидевшими рядом девочками.
— Давайте построимся,— говорил Петя старым пионерам, собравшимся у выхода на сцену.— Поплотней, поплотней, пожалуйста.
— Петя! — окликнула его Таня.— Это Павел Васильевич Колпаков. Он хороший человек, он обязательно должен выступить. Он очень занят и специально приехал.
— В качестве кого он будет выступать? — спросил Петя.
— Но я же вам объясняю…
— В качестве хорошего человека? У нас в стране много хороших людей, что же, они все должны выступать с трибуны?
Довольный своей шуткой, он стал подниматься на сцену, но Таня остановила его.
— Нет, Петя, вы чего-то не понимаете.
— Слушай, Нечаева, ты мне сейчас не мешай.
Он дал знак девушке, и та крикнула со сцены в зал:
— Да здравствует наука!
— Да здравствует прогресс! — отозвался зал.— И мирная политика ЦК КПСС!
Таня вошла в зал и села рядом с Павлом Васильевичем.
— Выходит, я вас зря сюда привела?
— Что ты! — воскликнул Павел Васильевич. — Я даже доволен. Так вот живешь, занятый своими заботами, и не замечаешь, что где-то шумят деревья, что бывает столько молодости сразу вместе.
— Вы бы еще так выступили!..
—- Не знаю, может быть, может быть… Слушай, а что это за молодой человек?
— Наш вожатый,— сказала Таня заплакала.
— Смешной парень. Ты что? — испугался Павел Васильевич.
В это время Петя дал сигнал горнисту, и тот затрубил, но очень фальшиво и хрипло.
Тогда произошло неожиданное: Павел Васильевич взглянул на Таню и, махнув рукой, сказал:
— Я им, пожалуй, сейчас что-то скажу…
Таня и сообразить ничего не успела, как он встал и пошел по проходу к сцене.
Он хотел ловко вспрыгнуть на помост, но это не получилось — споткнулся, и в зале засмеялись.
В коридоре, приоткрыв дверь, стоял Гена» Он пришел сюда потому, что тревожился и стыдился за отца. Как только ребята засмеялись, он повернулся и пошел прочь.
— Тихо! — успел он услышать голос Тани.
Она крикнула так громко, что все стихли.
Только Бардукову было еще смешно, он прыснул еще раз. Таня обернулась к нему, замахнулась портфелем. Он притих и, покосившись по сторонам, внимательно уставился на сцену.
— Я никогда не был пионером,— сказал Павел Васильевич со сцены,— но у нас во дворе был форпост. Но так как я никогда не был первым пионером…
Тут ребята опять засмеялись.
— …то я вам расскажу не про себя, а про горниста, который жил у нас во дворе. Он погиб… погиб, и вот прошло много лет, может быть, больше прошло, чем осталось, и… может быть, я ошибаюсь, но наша жизнь, она ведь… не продолжается непрерывно, нет!..
Петя встревожился, хотел остановить его, но было уже поздно. Он что-то записал в блокнот.
— …В конце, концов ее составляют какие-то минуты или; может быть, даже какие-то годы, это кому как повезет, когда мы что-то очень сильно чувствуем, кого-то любим или работаем, если, конечно, работа по сердцу. Остальное время как бы не в счет.
Таня смотрела на вожатого Петю. Она в первый раз смотрела на него просто и прямо и удивилась тому, что сердце не заколотилось у нее внутри.
Она посмотрела на Бардукова. Он сидел с видом человека, понимающее се, но он плохо улавливал, в чем дело, у него не хватало на это сил ума.
— …И вот когда я слушал, как этот парень трубит свои сигналы,— говорил трубач,— то вот это и были такие минуту моей жизни. С них и начался отсчет.
Таня пожалела его, и полюбила, и удивилась, какое у него умное, доброе, сильное лицо.
— …Мы, к сожалению, как это сказать, не помним этих минут, не замечаем их, вот в чем беда… Все, все, я сейчас,— заторопился Павел Васильевич.— Я отвлекся, сейчас закругляюсь… Тогда горн,— он взял у пионера его горн,— это было все. Тогда пионеры не сидели в помещениях. На улицу! Пять человек, а идут посередине мостовой, с барабаном и горном! Так что он всегда шел впереди. Он даже горн держал как-то изящно…
Павел Васильевич поднес горн к губам и затрубил странный, никому не ведомый, печальный сигнал.
Таня смотрела на него гордая и удовлетворенная, и почему-то ей хотелось плакать, хотя ничего плохого не произошло.
Звуки горна были слышны и па улице.
Там, под деревьями школьного двора, стоял Гена. Он смотрел вверх, на освещенные окна школы, и слушал. Был слышен только горн, никто не смеялся.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: