Набоков В. Лолита (5)

5 Июл

Комната в мотеле. Гумберт спит, растянувшись на одной из двух парных кроватей. Его изводит вирусная инфекция. Бутылка джина на ночном столике наполовину пуста. Звонит стоящий рядом телефон. Гумберт пробуждается от болезненного забытья.

ГОЛОС: Как поживаете, профессор?

ГУМБЕРТ: Кто говорит?

ГОЛОС: Вы в порядке?

ГУМБЕРТ: Не совсем.

ГОЛОС: Неважно себя чувствуете, а?

ГУМБЕРТ: Да. Кто говорит?

ГОЛОС: Путешествие не в радость? Сочувствую.

ГУМБЕРТ: Что вам от меня нужно?

ГОЛОС: Не знаю, как и сказать. Содействия? Покорности судьбе?

ГУМБЕРТ: Хорошо. Если вы не галлюцинация, не просто tinnitus aurium…

ГОЛОС: Что-что?

ГУМБЕРТ: Тиннитус — шум в ушах, из-за моей лихорадки…

ГОЛОС: По правде сказать, я сам еще не оправился от определенного вида инфекции. Полагаю, мы оба подхватили вирус от нее.

ГУМБЕРТ: От нее? Что вы имеете в виду?

ГОЛОС: Ах, да мало ли что в женском роде: и роза, и гроза, и угроза, ха-ха![87] Я слышал даже, как один пожарный говорил о пламени — «она».

ГУМБЕРТ: Если вы не мой делирий…

ГОЛОС: Хватит. Слушай, Берти, я только хотел удостовериться, что ты у себя лежишь в постельке. Покойной ночи.

ГУМБЕРТ: Если это не бред, то, значит, вы тот человек, который преследует меня.

ГОЛОС: Ну, с этим покончено. Никто вас больше преследовать не станет. Через минуту я уеду с моей юной племянницей. (В сторону.) Не трогай это.

ГУМБЕРТ: Стойте!

ГОЛОС: Покойной ночи, покойной ночи. (Со смешком.) Я точно знаю, что вы сделаете, когда я повешу трубку.

Вешает трубку. Гумберт лихорадочно роется в поисках листка, на котором записан телефонный номер госпиталя. Находит и набирает номер. Отвечает сиделка, но тут же вступает густой баритон Куильти.

ГОЛОС: Я отвечу. Это меня. Ну, разве не глупо? Я же сказал, что знаю, что вы сделаете. К сожалению, больше не могу говорить. Она сидит у меня на коленях и требует внимания.

С хохотом бросает трубку.

Гумберт порывается вновь набрать номер, но решает поступить иначе и, схватив одежду, в исступлении выбегает из комнаты.

Вестибюль Эльфинстонской больницы — просторный зал с лестницей по обе стороны и кабинетами в отдалении. В зале несколько человек. Весельчак Джо, здоровенный санитар, выкатывает из лифта каталку с пациентом, похожим на мумию. Мария Лор прихорашивается на лестничной площадке. Из рентгенной лаборатории выходит доктор Блю, рассматривая на ходу туманный снимок, галактику легкого. Двое пожилых мужчин играют в шахматы в уголке, а третий старец изучает корешки нескольких книг («Цветы Скалистых Гор» и т. д.), сваленных кучей в кресле. Когда вбегает Гумберт и принимается за свои драматичные, пьяные, лихорадочные, истеричные розыски, люди, находящиеся в зале, застывают в различных положениях.

ГУМБЕРТ: Лолита! Лолита! Лолита!

МАРИЯ ЛОР: (сходя по лестнице) Не надо сцен…

ГУМБЕРТ: Где она?

МАРИЯ ЛОР: Вы отлично знаете, что ее сегодня забрал ее дядюшка.

ГУМБЕРТ: Ничего такого я не знаю.

ДОКТОР БЛЮ: Успокойтесь. В чем дело, Мария?

МАРИЯ ЛОР: Этот человек болен, он не понимает, что говорит. Дядя девочки только что забрал ее из больницы.

ГУМБЕРТ: Это дьявольский сговор!

МАРИЯ: Она предупредила меня, что у ее отчима распря со всем остальным семейством.

ГУМБЕРТ: Дьявольская ложь! Где она? Я требую ответа!

ДОКТОР БЛЮ: Тише, тише, не волнуйтесь так.

Гумберт бросается на Марию Лор. Ему почти удается схватить ее. С мелодичным визгом она вырывается из его рук. Пациент, которого катил на каталке Джо, вдруг встает, подобно Лазарю, и присоединяется к Джо и доктору Блю, усмиряющим Гумберта.

Психиатр (это доктор Рэй, которой уже появлялся в Прологе и появится еще раз в самом конце Третьего акта)

ПСИХИАТР: Как мы теперь знаем из его записок, Гумберт Гумберт провел немало печальных месяцев, тщетно пытаясь разыскать свою Лолиту и установить личность ее таинственного похитителя. Эти поиски имели лишь один результат: ухудшение его здоровья. В той лечебнице, где он лечился от сердечной болезни, ему была также оказана помощь психиатра. Ваш покорный слуга и двое других психиатров сделали все, чтобы улучшить душевное состояние мистера Гумберта, но притворство, симуляция была его второй натурой. Я с моими ассистентами пробовал наладить каналы взаимопонимания с пациентом при помощи различных средств воздействия, благотворных для его психики, как то: приятная легкая музыка, увлекательные занятия и развлечения в атмосфере благожелательности и даже попустительства, в которой он бы мог дерзнуть высказать свои самые потаенные мечты. К сожалению, пациент не только отказался предаться сладострастным или мстительным фантазиям, но вместо этого оскорбил нашего специалиста-психоаналитика, назвав его «психопаралитиком». Он глумился над нашими стараниями. Он был замкнут и насмешлив. Доктор Кристина Файн, очаровательная леди и весьма упорный психоаналитик, пожаловалась на то, что пациент пытался ее загипнотизировать и заставить открыть свои сокровенные желания. Счастлив сообщить, что теперь доктор Файн моя супруга. В начале года душевное состояния пациента улучшилось настолько, что он смог выписаться из клиники и вернуться к преподавательской работе в Бердслейском колледже.

Нейтральное место. Детектив, которого Гумберт нанял для розыска Лолиты, в последний раз отчитывается перед ним.

ДЕТЕКТИВ: Боюсь, с этим делом ничего не выйдет.

ГУМБЕРТ: Почему вы не хотите продолжать поиски? Вы говорили, что собираетесь навести справки в Нью-Мексико.

ДЕТЕКТИВ: След оказался ложным. Долорес Гейс, г, е, и краткое, с — это пожилая толстуха, продающая домодельное токайское вино индейцам.

ГУМБЕРТ: А как насчет Канады?

ДЕТЕКТИВ: А как насчет всего остального мира? А что если она служит манекенщицей в Бразилии или танцовщицей в Париже?

ГУМБЕРТ: Но ведь это только вопрос времени, не так ли? Ведь рано или поздно можно проверить всех.

ДЕТЕКТИВ: Слушайте, мистер, у нас нет даже хорошей фотокарточки Лолиты. На тех, что вы дали, она обычный ребенок. Теперь она может быть матерью троих детей.

ГУМБЕРТ: Вы убеждены, что нет смысла продолжать поиски?

ДЕТЕКТИВ: Это бы значило попусту тратить ваши деньги.

ГУМБЕРТ: Верните мне ее фотокарточки.

ДЕТЕКТИВ: Мы оставим одну или две в нашей картотеке на всякий случай. Вот эту, например, где она в нарядном платье.

Он отдает Гумберту несколько карточек Лолиты. Они подводят иллюстрированный итог прошлой жизни Лолиты и Гумберта: Лолита стоит на коленях на подстилке, полуобнаженная, в лучах солнца; вместе с матерью на пестрой лужайке; на школьном балу в пышном фламинговом платье; в синих ковбойских штанах и тенниске; развалившись с книжкой комиксов; в испачканных шортах влезает в каноэ (Чарли с заросшего кустами берега подает ей весло); на пассажирском месте в автомобиле Гумберта; кормит бурундука; верхом на пони; в черном трико; в театральном костюме на сцене.

Бердслейский колледж. Юноши и девушки, толпясь, выходят из дверей во двор. Гумберт с книгами и тетрадками под мышкой направляется к стоянке. Миссис Фаулер, сухощавая, элегантная сорокалетняя кокетка, жена главы отделения колледжа, из своего автомобиля обращается к Гумберту.

МИССИС ФАУЛЕР: Добрый день, Гумберт.

ГУМБЕРТ: Добрый день, Диана.

МИССИС ФАУЛЕР: Вы не знаете, у моего мужа уже кончился семинар?

ГУМБЕРТ: Полагаю, что да. Я видел, как он шел в свой кабинет.

МИССИС ФАУЛЕР: Он сказал, что закончит немного раньше. Мы едем за моей племянницей в аэропорт. У бедной девочки в прошлом году умерла мать, а теперь стало известно, что у ее отца рак.

ГУМБЕРТ: Как печально.

МИССИС ФАУЛЕР: Мне так жаль ее. Мы поедем вместе с ней на Ривьеру весной. А когда у вас отпуск?

ГУМБЕРТ: К сожалению, я преподаю здесь только два года.

Он стоит, опираясь локтями о край ее автомобиля. Она кладет свою руку на его.

МИССИС ФАУЛЕР: Вы должны бывать у нас чаще. Фрэнк отправляется в лекционное турне в следующем месяце, и мне будет очень одиноко. Не хотите ли обучить меня шахматам? Мне кажется, это такая очаровательная средневековая игра.

Подходит Фрэнк Фаулер.

МИССИС ФАУЛЕР: (обращаясь к мужу) Я только что пригласила Гумберта в гости.

ФАУЛЕР: Конечно. Может быть, в воскресенье? Приходите к нам обедать.

Гостиная в доме Фаулеров. Буржуазные абстрактные картины на стенах. Хозяева и гость пьют аперитивы. Фрэнк Фаулер опустошает содержимое своего высокого стакана.

ФАУЛЕР: (обращаясь к Гумберту) Еще виски? А я, пожалуй, выпью еще.

МИССИС ФАУЛЕР: Нет, Фрэнк, не надо напиваться перед обедом.

ФАУЛЕР: Каково быть холостяком, Гумберт? Должно быть, неземное состояние?

ГУМБЕРТ: Я был дважды женат.

МИССИС ФАУЛЕР: Правда?

ГУМБЕРТ: Моя вторая жена погибла четыре года назад. Со мной осталась падчерица.

МИССИС ФАУЛЕР: Да что вы! Это так трогательно, Гумберт. Сколько ей лет?

ГУМБЕРТ: Ох, теперь-то уж порядочно. Больше семнадцати. Она живет отдельно, не знаю где. Я потерял с ней связь.

Входит нимфетка.

МИССИС ФАУЛЕР: Это Нина, моя племянница.

В продолжение следующего диалога Гумберт не обращает никакого внимания на девочку и только в последний момент, когда она поворачивается, чтобы уйти, а он вновь откидывается в кресле с кусочком снеди, взятом с общей тарелки с закусками, он позволяет себе один короткий, грустный, тускло-горящий, по-тигриному быстрый взгляд.

МИССИС ФАУЛЕР: Когда Розмари заедет за тобой?

НИНА: Не знаю. Скоро, наверное.

МИССИС ФАУЛЕР: Что за фильм вы собираетесь смотреть?

НИНА: Ах, какой-то вестерн. Мне все равно.

МИССИС ФАУЛЕР: (улыбаясь) Хорошо. Ну, беги поиграй.

Нина, лениво двигаясь, уходит.

МИССИС ФАУЛЕР: Ей теперь двенадцать, и у нее такой, если можно сказать, равнодушно-вальяжный период.

ФАУЛЕР: Мне придется ее отшлепать, если она и дальше будет так кукситься.

МИССИС ФАУЛЕР: О, я уверена, что она изменится, после того как мы съездим с ней в Европу.

ФАУЛЕР: А каковы ваши планы на отпуск, Гумберт, старина?

ГУМБЕРТ: У меня покуда нет определенных планов.

ФАУЛЕР: Если так, зову я вас ехать с нами в Сар Topaz.[88] Это лучшее место на Ривьере.

ГУМБЕРТ: Я хорошо знаю, где это. Мой отец недалеко от этого местечка владел большой гостиницей. Отель «Мирана». Со временем он выродился в многоквартирный дом.

МИССИС ФАУЛЕР: Поедемте с нами, Гумберт. Будем играть в казино.

ГУМБЕРТ: Я больше не рискую играть.

МИССИС ФАУЛЕР: Ну раз так, мы могли все вместе нежиться на пляже, и вы бы строили из песка замки вместе с Ниной. Решено? Поедете?

ГУМБЕРТ: Как, опять? Старые муки? Это гибельное колдовство? Нет. Я с вами не поеду. Слишком волнительно. Вы знаете, у меня больное сердце.

СЛУЖАНКА: Кушать подано.

Прощание на освещенном крыльце дома Фаулеров. Гумберт уходит. Его шаги гулко отдаются по пустынной мостовой.

ГУМБЕРТ: Я так одинок и так пьян. Старая история. Убить Фрэнка, жениться на Диане, утопить Диану, удочерить Нину, покончить с собой. О моя Лолита, Лолита, Лолита…

На другой день. Аудитория. Гумберт только что закончил свою рутинную лекцию и собирает свои записки. Студент подходит к кафедре, за которой стоит Гумберт.

СТУДЕНТ: Я посещаю ваш курс, профессор. Мое имя Шатски, Норберт Шатски. Три года назад у вас училась моя сестра. Она передает вам сердечный привет.

ГУМБЕРТ: Ах, да. Да.

ШАТСКИ: Она теперь замужем. Хотел вас спросить, сэр, почему бы вам не рассказать в своих лекциях и о других любовных увлечениях Эдгара По?

В это время в аудиторию входит барышня.

БАРЫШНЯ: Могу ли я посещать ваши лекции, профессор Гумберт?

ГУМБЕРТ: (рассеянно, почти не замечая этих двух студентов, продолжая собирать свои листки) Если желаете. Пожалуйста. Нет, я не собираюсь касаться других его увлечений.

БАРЫШНЯ: Я изучаю философию, но надеюсь записаться в будущем году на ваши курсы.

ГУМБЕРТ: Хорошо, хорошо.

Теперь он готов идти.

БАРЫШНЯ: Вы совсем меня не узнаете, мсье?

ГУМБЕРТ: Боже мой — Мона!

МОНА: Прошло три года с тех пор, как мы виделись в последний раз. Время определенно летит.

ГУМБЕРТ: Давай прогуляемся по кампусу и выпьем по чашке кофе в «Норе».

МОНА: К сожалению, не могу. У меня через десять минут начнется занятие.

ГУМБЕРТ: Что ж, тогда идем в мой кабинет. Это напротив.

Кабинет Гумберта.

ГУМБЕРТ: Три долгих года…

МОНА: Вы больше не живете на Тэеровской улице?

ГУМБЕРТ: О, нет. У меня комната в Клемм-Холле. А ты, как твои дела?

МОНА: Ах, отлично. Я бросила Бердслейскую школу в то же время, что… что, в общем, я так и не закончила Бердслейскую школу.

ГУМБЕРТ: Понимаю.

МОНА: У вас виски немного поседели, что вам очень идет.

ГУМБЕРТ: Ты не задаешь обычных вопросов, Мона.

МОНА: Простите. Женились ли вы вновь, сэр?

ГУМБЕРТ: Ты не изменилась. Неуловимая Мона, странная девочка.

МОНА: Я не странная. Я просто хорошо знаю жизнь. Ладно: как Лолита?

ГУМБЕРТ: Она учится в школе, что-то вроде колледжа в Европе.

МОНА: Так это правда? То же самое мне сказал один ваш коллега. Какой именно колледж?

ГУМБЕРТ: Ты не знаешь. Маленький колледж в Париже.

МОНА: Вот как?

Пауза.

ГУМБЕРТ: Старые школьные приятели иногда переписываются друг с другом, правда?

МОНА: Не всегда.

ГУМБЕРТ: Конечно. Что ж, давай поболтаем, давай предадимся воспоминаниям. Почему ты на меня так смотришь?

МОНА: Мистер Гумберт… Мои родители тоже отправили меня учиться в Европу. И я тоже ходила в школу в Париже. Это странно, что я никогда не встретилась с Долли.

ГУМБЕРТ: Она не оставляла тебе своего адреса, нет?

МОНА: Ну, я знала, что вы по-прежнему преподаете в Бердслее, и полагала, что всегда смогу разыскать ее через вас. Или нет?

ГУМБЕРТ: Но никогда не пыталась.

МОНА: Да, не пыталась.

ГУМБЕРТ: И у тебя нет никакой зацепки?

МОНА: Почему вы не хотите дать мне ее адрес?

ГУМБЕРТ: Теперь это не имеет смысла: на следующей неделе она уезжает. Вообще-то она скоро будет в Америке.

МОНА: Вы все еще очень любите свою приемную дочь, сэр?

ГУМБЕРТ: Все еще? Что ты имеешь в виду?

МОНА: Ну, все любят своих детей, но дети вырастают, и что-то выцветает, что-то само собой сходит на нет.

ГУМБЕРТ: Философская тема.

МОНА: Но разве не так? Или вы скажете, что ничего не изменилось?

ГУМБЕРТ: Ничего.

МОНА: И вы были бы готовы простить…?

ГУМБЕРТ: Простить? Простить что?

МОНА: Говорю вообще, абстрактно. Предположим, она сделала что-то такое…

ГУМБЕРТ: Мона, прекрати строить из себя непроницаемую роковую женщину.

МОНА: Почему, ведь все кристально ясно теперь. Я очень люблю Долли, и так приятно узнать, что вы всегда желали ей добра.

ГУМБЕРТ: Она писала тебе? Пожалуйста, ответь.

МОНА: А вам она не писала?

ГУМБЕРТ: Она не самый аккуратный корреспондент, но не в этом дело.

МОНА: Ах, дело совершенно ясно, сэр. Боюсь, мне пора идти.

ГУМБЕРТ: Она не писала тебе? Ты знаешь, где она?

МОНА: В те школьные годы мы много беседовали, в те школьные годы кто-то мог быть очень несчастен, казалось, выхода нет, но этот кто-то зато многому научился. Я уверена, что вам не стоит волноваться о нашей Долли. А теперь мне пора.

Пронзительный звонок возвещает об окончании перерыва.

Теперь ясно, что Мона получила от Лолиты письмо, в котором та между прочим просит ее проверить, можно ли ей, Лолите, написать Гумберту.

Почтовое отделение колледжа — 8:55. Профессор Фаулер получает корреспонденцию. Гумберт подходит к ящику и выбирает из своей именной ячейки письма.

ПРОФЕССОР ФАУЛЕР: Если у вас, Гумберт, такая же чушь, что и у меня, я вам сочувствую.

ГУМБЕРТ: Я никогда не ожидаю чего-то особенного — в этом мое преимущество. Это — рекламный проспект, это от миссис Ричард Скиллер, одной из моих бывших студенток, надо полагать. Это счет с дырочками. Это — издательский каталог. А это не мне, а профессору Гэмфри.

ФАУЛЕР: Не густо, как говорится.

ГУМБЕРТ: Ох, мне надо спешить на экзамен. Триста сорок вторая аудитория. (Повторяет.) Триста сорок вторая.

Дверь с номером 342. Он медлит перед ней, глядя на цифры.

ГУМБЕРТ: Как странно.

Аудитория. Ассистент раздает вопросы студентам, и экзамен начинается. Гумберт со своего места за кафедрой мрачно озирает склоненные головы. Стриженный «ежиком» футболист вскидывает руку и затем бодро шагает к кафедре.

ФУТБОЛИСТ: Здесь сказано: «Как Эдгар По определил поэтическое чувство?» Должны ли мы дать общий ответ или процитировать его стихотворение?

ГУМБЕРТ: Я не думаю, что здесь подразумевается какое-то определенное стихотворение.

ФУТБОЛИСТ: (исчерпав возможности своего интеллекта, но с тем же оптимизмом) Понял, сэр. Спасибо, сэр.

Бодрой походкой возвращается на свое место. Сидя за кафедрой, Гумберт вынимает из кармана полученные письма и просматривает их. Ассистент подходит к доске и пишет на ней: «9:10». Футболист с немой благодарностью тайком получает от своего соседа записку с ответом: «Поэзия — это чувство интеллектуального блаженства»[89]. Следующее письмо, которое вскрывает Гумберт, говорит с ним деловитым, страшно близким голоском:

ГОЛОС ЛОЛИТЫ: Дорогой Папа, как поживаешь? Я замужем. Мой муж Ричард Скиллер. Я жду ребенка. Думаю, он будет огромный. Мне тяжело писать это письмо. Я схожу с ума оттого, что нам не на что разделаться с долгами и выбраться отсюда. Дику обещана чудесная служба в Аляске, по его узкой специальности в механике. Это все, что я знаю об этом, но перспективы просто замечательные. Пожалуйста, пришли нам чек, папа. Мы бы обошлись тремя— или четырьмястами, или даже меньше. За любую сумму спасибо. Я узнала много печали и лишений. Твоя ожидающая Долли (миссис Ричард Ф. Скиллер).

Большая часть студентов одновременно со свистящим звуком переворачивают очередную исписанную страницу в своих синих тетрадках. Потрясенный Гумберт встает со своего места и выходит из аудитории. Студенты провожают его глазами.

Коулмонт — унылый закопченный городишко. Улица Гунтера на безнадежной окраине. В мире высоких мусорных куч, глубоких канав и червивых огородиков. Сколоченные из досок лачуги тянутся до широкого пустыря. Старик у дороги разгребает лопатой грязь. Гумберт спрашивает его из окна своего автомобиля.

ГУМБЕРТ: Не скажете, где здесь живут Скиллеры?

СТАРИК: (указывая) Четвертый дом за свалкой.

Гумберт подъезжает к четвертому дому. Стук молотка и голоса двух мужчин, переговаривающихся громко, но невнятно, доносятся из-за лачуги. Гумберт выключает двигатель и несколько секунд сидит неподвижно. Лохматая дворняга с грязной шерстью на брюхе выходит из-за дома и принимается гуф-гуфкать. Гумберт перемещает пистолет в правый карман штанов, вылезает из машины и захлопывает дверцу.

ПЁС: (равнодушно) Гуф.

Гумберт нажимает кнопку звонка, не вынимая другую руку из кармана штанов.

ПЁС: Гуф. Гуф.

Порывистое приближение, шарканье — дверь распахивается — и в проеме стоит Лолита. В очках. По-новому высоко зачесаны волосы, открыты уши. Она откровенно брюхата. Бледные руки и шея обнажены. Но ни бесформенное платье для беременных, ни замызганные войлочные шлепанцы не могут скрыть ее Боттичеллевой прелести.

ЛОЛИТА: (после паузы выдыхает со всей полнотой изумления и радушия) Господи!

ГУМБЕРТ: (каркающим голосом) Муж дома?

ЛОЛИТА: Входи.

Она распластывается, прижавшись к двери, чтобы дать ему пройти.

ЛОЛИТА: (к собаке) О нет, ты останешься снаружи.

Тесная, обшарпанная, скудно обставленная гостиная с супружеской кроватью, притворяющейся диваном. Издавая маленькие вопросительные звуки, Лолита проделывает знакомые яванские жесты кистями рук, предлагая своему гостю выбрать между диваном и качалкой. Он выбирает последнее.

ЛОЛИТА: Дик с приятелем чинит заднее крыльцо. Я позову его.

Она выходит. «Дик!» Дик с приятелем вваливаются в комнату. Гумберт вытаскивает свою пустую руку из кармана штанов. Какое разочарование!

ЛОЛИТА: (звонким, напряженным голосом) Дик, это мой отчим, профессор Гумберт.

ДИК: Добрый день, профессор.

ЛОЛИТА: (к Гумберту) Дик очень плохо слышит. Говори, пожалуйста, громче. А это наш добрый сосед, Билль Крэст.

БИЛЛЬ: Рад познакомиться, профессор.

ЛОЛИТА: Такая встреча! Я пойду приготовлю что-нибудь.

БИЛЛЬ: Я помогу тебе, Долли.

Уходят. Гумберт сидит в качалке, Дик на краю дивана. На нем рабочий комбинезон, у него черный ежик и приятное, мальчишеского типа лицо. Не хватает только регулярного бритья и слухового аппарата.

ДИК: Это большой сюрприз, профессор. Надеюсь, вы останетесь погостить. Вы можете занять этот диван.

Гумберт качает головой.

ДИК: Никаких неудобств. Мы будем спать на запасном матрасе на кухне.

ГУМБЕРТ: У меня лекционное турне…

Лолита и Билль возвращаются.

ЛОЛИТА: (очень громко) У него лекционное турне. Он заехал к нам по пути. Я написала ему, чтобы он нас навестил.

ДИК: (кивая с мудрым видом) Понимаю, понимаю.

Пауза. Громко глотая, Дик и Билль пьют пиво. Никто не знает, что сказать. Лолита жадно хрустит чипсами. Билль подает Дику знак.

ДИК: Ну что ж…

(Хлопает себя по коленям и встает.)

Полагаю, вам есть много о чем поговорить. Пойдем, Билль. Продолжим работу.

(К Лолите.)

Просто позови меня, дорогая, когда я понадоблюсь.

ГУМБЕРТ: Это не тот, который мне нужен.

ЛОЛИТА: Какой — тот?

ГУМБЕРТ: Ты прекрасно знаешь. Где этот мерзавец, с которым ты сбежала?

ЛОЛИТА: (склонив голову набок и тряся ею в этом положении) Слушай, ты не будешь начинать все это снова.

ГУМБЕРТ: Очень даже буду. Три года — все эти три года — я не переставал искать его. Кто он? Где он?

ЛОЛИТА: Мне не стоило писать тебе. Это была большая ошибка. Теперь ты все испортишь.

ГУМБЕРТ: Может, твой муж сообщит мне необходимые сведения?

ЛОЛИТА: (вспыхнув и ощетинившись) Не трогай Дика! Понятно? Оставь моего бедного Дика в покое. Он ничего не знает о всей этой истории. Он думает, что я родилась в знатной семье и убежала из дому ради того, чтобы мыть посуду в трактире. Зачем осложнять и без того трудное положение, зачем разгребать всю эту грязь?

ГУМБЕРТ: Будь благоразумной девочкой — если ты рассчитываешь на мою помощь. Ну-ка, его имя!

ЛОЛИТА: (повернувшись, роется на захламленном столике) Я думала, ты давно угадал…

(С лукавой и грустной улыбкой.)

Это было такое сенсационное имя. Ты бы не поверил… Я сама едва могу поверить — и теперь никого нет, кому бы я могла похвастать.

ГУМБЕРТ: Пожалуйста, его имя.

ЛОЛИТА: Оставь этот разговор. Это не так уже важно. Хочешь папиросу?

ГУМБЕРТ: Нет. Его имя.

ЛОЛИТА: (закуривает и решительно качает головой) Уже поздно устраивать скандал.

ГУМБЕРТ: Хорошо. Боюсь, мне пора. Привет мужу. Приятно было повидать тебя.

ЛОЛИТА: Ах, это так глупо настаивать. Мне, право, не стоит его называть. Но с другой стороны — ты действительно так хочешь знать, кто это был? Так вот, это был…

Тихонько, конфиденциально, высоко подняв узкие брови и выпятив запекшиеся губы, со светскими нотками, не без нежности, иронично и как бы издавая приглушенный свист, она произносит имя:

ЛОЛИТА: Куильти.

Гумберт изумленно глядит на нее.

ЛОЛИТА: Да, Клэр Куильти, драматург. Ах, да ты ведь тысячу раз видел его лицо на папиросных рекламах. И он был в той милой гостинице в Брайсланде — помнишь? И он написал ту пьесу, которую мы исполняли в Бердслейской школе. Он приходил на репетиции. А потом преследовал наш автомобиль, как ненормальный. Ты знаешь, что такое «циник»? Вот это он и есть: лысый, хохочущий циник. Да, это он. Клэр Куильти. Единственный мужчина, которого я безумно любила.

ГУМБЕРТ: А Дик?

ЛОЛИТА: Ах, Дик — чудный. Полное супружеское счастье и все такое. Но я совсем не это имею в виду.

ГУМБЕРТ: А я? Я, конечно, не в счет?

Некоторое время она смотрит на него, будто пытаясь осознать довольно нудный и неудобный факт, что Гумберт был ее любовником. Этот бедненький роман отвергается ею, как скучный вечер в гостях, как в пасмурный день пикник, как тоскливая дождевая капля.

Он убирает свое колено от радиуса действия ее тычка — одного из новоприобретенных жестов.

ЛОЛИТА: Не говори глупостей. Что прошло, то прошло. Ты, в общем, был хорошим отчимом.

ГУМБЕРТ: Где он сейчас?

ЛОЛИТА: Клэр Куильти? Да какое это имеет значение? Думаю, в Паркингтоне. У него там дом, настоящий старый замок.

(Роется в стопке журналов на нижней полке стола.)

Где-то была его фотография.

(Вытягивает затертую книжку журнала «Взгляд».)

Ага, вот где.

Своими тонкими руками она открывает журнал, показывая фотографию «Замка Ужаса», того самого, который появляется в первом кадре Пролога. С глубоким вздохом она изрекает:

ЛОЛИТА: Жизнь — серия бешеных комических номеров. Если бы романист описал мою судьбу, ему бы никто не поверил.

Она направляет в камин стрелу папиросы, быстро постукивая по ней указательным пальцем, совершенно как это делала ее мать. Курение строго воспрещалось в царствование Гумберта Грозного.

ГУМБЕРТ: Нет. Не думаю. Итак, вернемся к делу. В Бердслее ты, значит, предала меня.

ЛОЛИТА: Предала? Нет. Вообще-то Ку — знаешь, его все звали Ку — относился к тебе с пониманием и сочувствием. Много лет назад, только никому не рассказывай, у него были неприятности с полицией из-за жалобы одной маленькой девочки. Видишь, вы были из одного теста. О, он знал о нас с тобой всё, катался со смеху, слушая меня.

Она улыбается, выдыхает дым, качает головой, бросает папиросу.

ЛОЛИТА: Он, знаешь, видел насквозь, всё и всех. Он не был как ты или я, а был гений. Он придерживался восточной философии жизни. Он верил в Жизнь. Ах, он был замечательный человек. Забавно, я рассказываю о нем в прошедшем времени, как будто мы все умерли.

ГУМБЕРТ: Куда именно он отвез тебя, когда ты с ним сбежала?

ЛОЛИТА: Да, это было ужасно гадко с моей стороны, признаю. Он повез меня на шикарное ранчо рядом с Эльфинстоном. Ранчо «Дук-Дук». Глупое название.

ГУМБЕРТ: Куда именно? По какому шоссе?

ЛОЛИТА: Никакого шоссе — пыльная дорога, ведущая вверх, на небольшую гору. Но это, вообще, теперь все равно, так как ранчо больше не существует. А жаль, потому что это было что-то особенное. Ты представить себе не можешь феноменальную роскошь этого ранчо — там было всё, ну просто всё, даже собственный водопад внутри дома. Знаешь, когда мы с Ку приехали, нам устроили нечто вроде коронации.

ГУМБЕРТ: Кто устроил? Там были и другие люди?

ЛОЛИТА: Ах, просто куча буйных мальчишек и пара старых толстых нудистов. И поначалу все шло просто отлично. Я была кем-то вроде принцессы, и Ку обещал отвезти меня в Голливуд и сделать из меня звезду экрана и все такое. Но до этого так и не дошло. А вместо того я должна была с остальными Бог знает что проделывать для съемок грязных фильмов, пока Ку неизвестно где пропадал. Когда он вернулся, я сказала ему, что мне нужен только он, а не эта толпа извращенцев. Был скандал, и он вышвырнул меня. Вот и всё.

ГУМБЕРТ: Ты могла вернуться ко мне.

ЛОЛИТА: (улыбка, пожиманье плечами) Ах, не знаю… Ты бы убил меня. И к тому же я была уже взрослой, сама могла о себе позаботиться. Так что я была горничной в мотелях и мыла посуду в пришоссейных ресторанах. Потом поняла, что больше не могу, и попробовала вернуться на ранчо. Но оно просто не существовало больше, сгорело дотла. Так странно.

(Задумчиво затягивается папиросой.)

Ну вот, потом я опять работала в закусочных, и однажды Дик подвез меня. Мы оба были одиноки, и так все у нас началось.

Она прикрывает глаза, откидываясь назад, на подушку дивана, выставляет живот и опускает одну байковую ножку на пол.

«Я знал теперь все, что мне нужно было знать. В мои намерения не входило терзать мою милочку. Где-то за лачугой радио запело после трудового дня о безумной, обреченной любви, и вот она была передо мной, уже потрепанная, с уже не детскими вспухшими жилами на узких руках, вот она полулежала передо мной, моя Лолита, безнадежно увядшая в семнадцать лет, — и я глядел, и не мог наглядеться, и знал, что я люблю ее больше всего, что когда-либо видел или мог вообразить на этом свете, или о чем мечтал… От нее оставалось лишь листопадное эхо моей нимфетки — но, слава Богу, я боготворил не только эхо. Я любил мою Лолиту, эту Лолиту, бледную и оскверненную, с чужим ребенком под сердцем, но все еще сероглазую, все еще с сурмянистыми ресницами, все еще русую и миндальную, все еще Карменситу, все еще мою, мою… Changeons de vie, ma Carmen, allons vivre quelque part où nous ne serons jamais séparés [цитата из повести Меримэ][90], все равно, даже если эти ее глаза потускнеют до рыбьей близорукости и сосцы набухнут и потрескаются, — даже тогда я все еще буду с ума сходить от нежности при одном виде твоего дорогого осунувшегося лица, при одном звуке твоего гортанного молодого голоса, моя Лолита».

ГУМБЕРТ: Лолита, это, может быть, бессмысленно и бесполезно, но я должен это сказать. Жизнь весьма коротка. Отсюда до старого автомобиля двадцать пять шагов. Сделай эти двадцать пять шагов. Сейчас. Прямо сейчас. Как есть. Взяв с собой эту тарелку с арахисом. И будем жить-поживать до скончанья века.

ЛОЛИТА: Ты хочешь сказать, что дашь нам немного денег, только если? Только если я пересплю с тобой в гостинице? Ты это хочешь сказать?

ГУМБЕРТ: Нет, нет. Ты меня превратно поняла. Я хочу, чтобы ты покинула своего случайного Дика и эту страшную дыру и переехала ко мне — жить со мной, умереть со мной, всё, всё со мной, навсегда…

ЛОЛИТА: (по-детски гримасничая) Ты ненормальный.

ГУМБЕРТ: Обдумай, Лолита. Я буду ждать сколько угодно, если ты решишь обдумать. Ничего не изменится. Кроме того только… что жизнь будет сохранена. Во всяком случае, даже если ты откажешься, ты все равно получишь свое приданое.

ЛОЛИТА: Ты не шутишь?

ГУМБЕРТ: Вот. Возьми — четыреста долларов — и вот еще — чек на девять тысяч шестьсот.

Неуверенно, с опаской она принимает деньги и говорит с мучительной силой.

ЛОЛИТА: Погоди-ка, ты нам даешь десять тысяч монет?

Он прикрывает лицо рукой и заливается слезами. Они вьются промеж его пальцев и стекают по подбородку. У него закладывает нос, он не может перестать рыдать. Он ищет носовой платок. Она касается его руки. Он резко отстраняется.

ГУМБЕРТ: Я умру, если тронешь меня. Ты совсем уверена, что не поедешь со мной? Нет ли отдаленной надежды, что когда-нибудь поедешь?

ЛОЛИТА: Нет, душка, нет.

Его плечи вздрагивают. Она протягивает ему бумажную салфетку.

ЛОЛИТА: Нет, об этом не может быть речи. Я бы скорее вернулась к Куильти. Дело в том, что…

ГУМБЕРТ: Я знаю. Он разбил твое сердце. А я всего лишь разбил твою жизнь.

ЛОЛИТА: Ах, но теперь всё просто замечательно. Это так невероятно дивно с твоей стороны дать нам такую уйму денег! Это разрешает все вопросы. Мы оплатим все долги. Мы можем лететь на Аляску хоть завтра. Перестань плакать, прошу тебя! Ты должен понять. Позволь мне принести тебе еще пива? Ах, не плачь! Мне так жалко, что я обманывала тебя, — но ничего теперь не поделаешь.

Он вытирает лицо. Она улыбается, глядя на деньги.

ЛОЛИТА: (ликуя) Могу я позвать Дика?

ГУМБЕРТ: Нет, нет. Пожалуйста, не надо. Я совсем не хочу его видеть. Через минуту я уеду.

ЛОЛИТА: Ах, побудь еще.

ГУМБЕРТ: Я люблю тебя, и это настоящая пытка. Кстати, относительно денежных дел. Позже ты получишь еще. А теперь мне пора.

ЛОЛИТА: Это так мило…

ГУМБЕРТ: Хорошо, хорошо. (Избегая ее прикосновения.) Да, прощай. Мне нужно завершить одно очень важное дело. Грубое, грязное, отвратительное дело.

На крыльце. Из-за дома доносятся голоса и стук. Звучит песенка «Лолита! Лолита! Лолита!». Лолита и лохматый пёс провожают Гумберта.

ЛОЛИТА: Кто бы мог подумать: тот самый старый автомобиль.

ГУМБЕРТ: Одно последнее слово. Ты вполне уверена, что — ну хорошо, не завтра и не послезавтра, но когда-нибудь, все равно когда, — ты не приедешь ко мне жить? Я сотворю совершенно нового Бога и стану благодарить его с пронзительными криками, если только ты подашь мне эту микроскопическую надежду.

Лолита улыбается и отрицательно качает головой.

ГУМБЕРТ: А меж тем это бы кое-что изменило.

Он быстро идет к автомобилю.

ЛОЛИТА: Гуд-бай-ай! Надвигается гроза.

ГУМБЕРТ: Что?

ЛОЛИТА: Гроза. Будь осторожен.

Ее крик и шум двигателя отъезжающего автомобиля, за которым тяжело пускается бежать старая лохматая собака (но вскоре отстает), привлекают внимание Билля и Дика, и они выходят из-за дома. Коротким планом показаны Лолита, с сумасшедшим воплем радости размахивающая деньгами, и Дик, недоверчиво глядящий на нее.

Пустая дорога — надвигается гроза. Гумберт отъезжает, недолго едет по дороге, останавливается, принимается неудержимо рыдать, склонившись над рулем. Щетки тщетно борются со струями грозового ливня.

ГОЛОС ПОВЕСТВОВАТЕЛЯ: (доктора Рэя) Несколько недель спустя несчастная Лолита умерла от родов, разрешившись мертвой девочкой, — в далеком северозападном поселении Серая Звезда. Она не узнала о том, что Гумберт все-таки нашел Клэра Куильти и застрелил его. Гумберт же не знал о смерти Лолиты, когда незадолго до собственной смерти писал в тюрьме заключительные строки трагической истории своей жизни:

ГОЛОС ГУМБЕРТА: (ясный и уверенный) …Покуда у меня кровь играет еще в пишущей руке, ты останешься столь же неотъемлемой, как я, частью благословенной материи мира. Я в состоянии сноситься с тобой и заставлять тебя жить в сознании будущих поколений. Говорю я о турах и ангелах, о тайне прочных пигментов, о предсказании в сонете, о спасении в искусстве. И это — единственное бессмертие, которое мы можем с тобой разделить, моя Лолита.

КОНЕЦ

Лето 1960, Лос-Анджелес

Новая редакция — декабрь 1973, Монтрё

ПРИЛОЖЕНИЯ

ФРАГМЕНТЫ ИЗ ПЕРВОЙ (НЕОПУБЛИКОВАННОЙ) РЕДАКЦИИ СЦЕНАРИЯ

I

Лестница. Гумберт выходит из своей комнаты, останавливается, и, расстегивая пиджак, возвращается обратно. Шарлотта стоит на лестнице, положив руку на перила и глядя вверх. Гумберт вновь выходит, застегивая пуговицы пиджака.

ГУМБЕРТ: Как бы ты хотела, дорогая Шарлотта, чтобы я по возвращении от доктора Байрона поставил автомобиль в гараж или…?

ШАРЛОТТА: Я бы хотела, дорогой Гумберт, чтобы ты оставил его у дома. После обеда я поеду к своему парикмахеру. Поцелуй на дорожку? Так-то лучше. Пожалуйста, не забудь спросить у доктора, нужно ли тебе обратиться к специалисту по поводу твоей невралгии.

Гумберт, мурлыча, ищет свои солнечные очки в прихожей.

ШАРЛОТТА: Погоди, у меня где-то была открытка, которую я написала ей три дня назад. Ах, да, она в сумочке. Пожалуйста, брось в почтовый ящик, прежде чем уедешь. Иначе ты забудешь отправить и привезешь ее обратно. О-рев-вар, душка.

Гумберт переходит улицу и подходит к почтовому ящику. На травянистом пригорке выше него стоит, виляя хвостом, колли мистера Юнга. Прежде чем бросить открытку в ящик, Гумберт прочитывает ее.

«Моя дорогая Ло: я весьма недовольна тем, что ты потеряла синий свитер. Тот дождь не был последним, так что, пожалуйста, перестань жаловаться и встряхнись. И что это за чушь про амброзию? У маленьких девочек попросту не бывает аллергии. Напиши, когда захочешь. Твоя любящая мать».

Гумберт оглядывается на дом и быстро дописывает карандашом: «Люблю, целую, тысячу раз целую и люблю. Папа».

Гумберт нажимает на дверной звонок напротив имени: Мелвилл Пибоди Байрон, доктор медицины. Конец их беседы. Доктор Байрон выписывает рецепт.

ГУМБЕРТ: Они должны быть исключительной силы, эти пилюли. Обыкновенным не совладать с моей бессонницей.

ДОКТОР БАЙРОН: Вот эти отлично действуют.

ГУМБЕРТ: А они безвредны? Я имею в виду, если ребенок одну проглотит…

ДОКТОР БАЙРОН: Ну, таблетки нельзя оставлять где попало. Если одну выпить на ночь — никакого вреда не будет, а глубокий сон гарантирован. Когда однажды моя Маргарита повредила кисть и не могла спать, я дал ей половинку такой таблетки, и ее не разбудил даже самый оглушительный гром, который когда-либо гремел в Рамздэле. Да, это моя девочка.

Гумберт рассматривает ее фотографию.

ДОКТОР БАЙРОН: Она учится в одной школе с вашей дочерью. То есть падчерицей. Пожалуй, я выйду вместе с вами, мне нужно зайти в больницу.

Гумберт и доктор Байрон идут по улице.

ДОКТОР БАЙРОН: Сегодня довольно жарко.

ГУМБЕРТ: Да, и я хвалю себя, что снял жилетку перед выходом.

ДОКТОР БАЙРОН: Я не ношу жилетов уже лет тридцать.

(Сирена скорой помощи.)

ГУМБЕРТ: Как, снова пожар?

ДОКТОР БАЙРОН: Нет, это скорая помощь.

НАПЛЫВ:

Дом № 342 по Лоун-стрит. Сирена скорой помощи. Шарлотта, убираясь в комнате Гумберта, поднимает оставленную на кресле жилетку. Из ее кармана выпадает плоский ключик. Она улыбается в нерешительности, затем вскидывает голову и отпирает небольшой чемодан Гумберта. Все еще улыбаясь, она открывает черную записную книжечку. Улыбка сходит с ее лица.

НАПЛЫВ:

Около дома доктора.

ДОКТОР БАЙРОН: Это сирена скорой помощи.

Гумберт и доктор расстаются. Гумберт пересекает улицу и заходит в аптеку. Он выходит из нее, тихо посвистывая. Едет по Главной улице. У здания банка неуклюже паркуется большой, дорогостоящий, старомодный лимузин с толстолицым водителем внутри (племянником Мак-Фатума). Водитель резко сдает назад, едва не задев автомобиль Гумберта, который резко останавливается. Обливающийся потом водитель лимузина рывками продолжает парковаться.

ВОДИТЕЛЬ ЛИМУЗИНА: Прошу прощения. Мне нужно здесь поставить машину, чтобы забрать моего дядю, мистера Мак-Фатума.

Гумберт терпеливо ждет и затем едет по Лоун-стрит.

ГУМБЕРТ: (ритмично) Пилюли, пилюли, чудесные пилюли. «Ваша дочь». (Радостно смеется.) Моя сонная прелесть! Мистер Доджсон, пожалуйста, расскажите мне сказку на ночь.[92]

Собака мистера Юнга преследует автомобиль Гумберта.

[…]

Вечер того же дня. Дом 342 по Лоун-стрит. Гумберт и чета Фарло в гостиной.

ДЖОН ФАРЛО: (закуривая трубку) Мне все же кажется, что девочке лучше быть здесь завтра, чтобы присутствовать на похоронах.

ДЖОАНА ФАРЛО: Но ведь он говорит, что телефонировал в лагерь и ему сказали, что дети ушли на трехдневную экскурсию.

ГУМБЕРТ: Да, я телефонировал. И смотритель сказал мне, что все с палатками ушли в горы.

ДЖОН ФАРЛО: В горы, подумайте только! Как будто речь идет о Тибете. В горы, неужели! Засаженные картофелем склоны! Я бывал там. Местная полиция найдет их в пять минут. Когда вы звонили в лагерь?

ГУМБЕРТ: Вы что, мне не верите?

ДЖОН ФАРЛО: Нет, нет. Прошу вас, Гумберт. Давайте обсудим это как цивилизованные люди. Вы не хотите, чтобы она была на похоронах. Так?

ГУМБЕРТ: Она нервная и впечатлительная. Ради чего подвергать ее этой мучительной традиции?

ДЖОН ФАРЛО: Смерть как традиция. Любопытный взгляд на вещи.

ДЖОАНА ФАРЛО: Послушай, Джон, может быть, он прав. А если это потрясение разовьет в ней какой-нибудь комплекс или у нее образуется какой-нибудь психический блок?

ДЖОН ФАРЛО: Ну-ну. Этот ребенок не из тех, у кого бывают блоки. Что вы намерены с ней делать?

ГУМБЕРТ: Все, что будет для нее нежно, то есть нужно. Сразу после похорон я заберу ее из лагеря. Затем мы некоторое время попутешествуем по окрестностям, съездим на какой-нибудь курорт или что-нибудь в этом духе. А потом мы отправимся в Бердслей, где я буду читать лекции.

ДЖОН ФАРЛО: Понятно.

ДЖОАНА ФАРЛО: В Бердслее чудная школа для девочек.

ДЖОН ФАРЛО: Угу. Конечно, мы понимаем, что (попыхивает трубкой) у Лолиты теперь никого не осталось, но нам хотелось бы знать, совершили ли вы формальную процедуру ее удочерения?

ДЖОАНА ФАРЛО: Но разве отчим в таких случаях не становится опекуном автоматически?

ДЖОН ФАРЛО: Ах, вот ты о чем. Но я-то спрашиваю…

Гумберт осознает, что наступил решающий момент. Вновь, как безумное и перевернутое эхо, включается магнитофон, глухо воспроизводящий искаженные фразы из письма Эдгара По миссис Клемм («они отнимают — отнимают ее — потеряно — все потеряно…»). Гумберт начинает говорить веско и убедительно.

ГУМБЕРТ: Хорошо. Давайте разъясним это раз навсегда. Я открою вам этот секрет. Скажите, вы действительно полагаете, что одна рамздэльская домохозяйка, вдова и женщина скорее застенчивая, неужели вы полагаете, что в один прекрасный день она вдруг так сильно влюбилась в случайного квартиранта, незнакомца, приехавшего из Европы, что решила связать с ним жизнь? Не кажется ли вам, что это было бы как-то странно? А теперь взгляните, пожалуйста, на этот документ.

Он достает карточку Шарлотты, которую она ему надписала: «Моему chéri Гумберту. Апрель, 1936». С припиской: «Обрати внимание на год; исправлено с 1946».

ДЖОН ФАРЛО: Разумеется, я не мог предполагать, что вы были знакомы четырнадцать лет. Я и Джоан познакомились с Шарлоттой только два года назад, когда она с дочкой переехала из Риски.

ГУМБЕРТ: Конечно. Любопытно, не так ли? В 1936 году она была обручена. У меня была жена в Европе. Но это еще не все.

ДЖОН ФАРЛО: Но я все же не понимаю, что это меняет…

ГУМБЕРТ: Это была короткая романтическая встреча, удивительное любовное приключение. Потом я вернулся во Францию.

ДЖОАНА ФАРЛО: Джон, Джон, ты разве не понимаешь? Лолита — дочь Гумберта.

КОНЕЦ ПЕРВОГО АКТА

II

Комната Гумберта. Он укладывает вещи к отъезду. Входит служанка Луиза, неся платье в целлофановом пакете на вешалке.

ЛУИЗА: К вам пришел джентльмен, он внизу, сэр. А это из прачечной. Вечернее платье миссис. Повесить в шкаф?

ГУМБЕРТ: Повесьте в шкаф.

Гостиная. Входит Гумберт.

ГОСТЬ: Я Джэк Биэль.

ГУМБЕРТ: Вы Джэк Биэль.

БИЭЛЬ: Да. Племянник мистера Мак-Фатума. Я отвозил его на семейную вечеринку, когда случилась катастрофа.

ГУМБЕРТ: Когда случилась катастрофа.

БИЭЛЬ: Могу ли я присесть ненадолго?

ГУМБЕРТ: Присядьте ненадолго.

БИЭЛЬ: Двое моих младших детей, Джэк и Мэри, учатся в одном классе с вашей Лолитой.

ГУМБЕРТ: Моей Лолитой.

БИЭЛЬ: Миссис Биэль попросила меня передать ее соболезнование, она глубоко… (Подбирает слова.)

ГУМБЕРТ: Что именно вам нужно? Ведь вам что-то нужно?

БИЭЛЬ: (приободрившись) Пожалуй, что так. Могу я отодвинуть эту пепельницу? Мистер Мак-Фатум и я составили эту схему (разворачивает лист бумаги на столе). Это диаграмма драмы. Как видите, она подписана несколькими очевидцами. По ней вы можете проследить этапы трагедии — траекторию движения миссис Гейз, то есть миссис Гумберт, от этого места до этого — через улицу — от тротуара до… другого тротуара.

ГУМБЕРТ: О, с картинками. Кто эти дамы? Стюардессы?

БИЭЛЬ: О, это просто силуэты. Я вырезал их из какого-то статистического отчета. Каждая представляет текущее положение.

ГУМБЕРТ: Карьеристки, судя по их портфелям.

БИЭЛЬ: Ага. Обычные карьеристки, должно быть. Мы наклеили их одну за другой вдоль этой пунктирной линии, чтобы продемонстрировать беспорядочное движение вашей жены через проезжую часть.

ГУМБЕРТ: Вы не указали местоположение пса.

БИЭЛЬ: О, я указал. Вот он — этот красный треугольник, греческая «Д». А это, конечно, лимузин. В общем, если вы внимательно изучите эту схему, вы поймете, что происшествие произошло целиком и полностью по ее вине.

ГУМБЕРТ: Она — это вот эти повторяющиеся силуэты?

БИЭЛЬ: Да. Этот пешеход. Формально говоря, это была вина пешехода, а не водителя.

ГУМБЕРТ: Формально. Да, думаю, вы правы. У меня нет возражений.

БИЭЛЬ: (с огромным облегчением) Так, значит, вы полностью меня оправдываете?

ГУМБЕРТ: Покажите руки.

БИЭЛЬ: Мои руки?

ГУМБЕРТ: Да. Пальцы и ладони.

БИЭЛЬ: Это красные чернила на кончике пальца.

ГУМБЕРТ: На этом уплощенном кончике пальца. Спасибо, мистер Биэль. Я только хотел коснуться звена — вот этой застежки — в цепи событий. Несколько более осязаемой, чем эти ваши силуэты.

БИЭЛЬ: (бросает последний взгляд на схему, перед тем как ее свернуть) Да, я знаю. Надо было поискать фигуры в профиль — как те, что изображают бегущих людей. Вроде, знаете, тех символов играющих детей, что вешают перед школами, что-то такое. Что ж, приятно было поговорить с вами. То есть приятно, что вы оказались таким доброжелательным. Моя маленькая Мэри присоединяется к нашим с женой пожеланиям Лолите…

ГУМБЕРТ: Ее нет. Она в летнем лагере.

БИЭЛЬ: Похороны сегодня после полудня, не так ли?

ГУМБЕРТ: Она не будет на них присутствовать. Она ушла с группой других детей в горы и с ней невозможно связаться.

БИЭЛЬ: О, мне так жаль. Послушайте, мистер Гумберт. Может быть, я мог бы…

ГУМБЕРТ: Вы ничего не можете сделать. Завтра я заберу ее и отвезу подальше от всего этого.

БИЭЛЬ: Нет, нет. Я имел в виду — вы были так добры ко мне — и я хотел сказать только, что, может быть, вы позволите мне оплатить похоронные расходы. Ну хорошо, теперь мне пора.

ГУМБЕРТ: Да. Спасибо. Возьмите расходы на себя.

БИЭЛЬ: Простите?

ГУМБЕРТ: Я сказал — да. Я принимаю ваше предложение.

БИЭЛЬ: Вы принимаете?

ГУМБЕРТ: Да.

БИЭЛЬ: Вы хотите, чтобы я оплатил счет?

ГУМБЕРТ: Ну да, вы же сами сказали.

БИЭЛЬ: Понимаю. Конечно. Мне нужно будет связаться с мистером Мак-Фатумом. Мы сообщим вам.

ГУМБЕРТ: Не забудьте свою прелестную диаграмму.

Биэль уходит.

[…]

Кабинет директора Бердслейской школы. Секретарша впускает Гумберта.

ГУМБЕРТ: Не знаете, отчего директор школы желает меня видеть?

СЕКРЕТАРША: Не знаю. Располагайтесь. Мисс Пратт скоро придет.

ГУМБЕРТ: (с беспокойством) Это приглашение довольно неожиданно. Долорес себя плохо вела? Какая-нибудь проделка? Нет?

СЕКРЕТАРША: О, мы все высокого мнения о вашей Долли. А вот и мисс Пратт.

Грузная пожилая женщина с гладко зачесанными волосами и несколько гиппопотамьими формами жмет Гумберту руку.

Секретарша выходит.

МИСС ПРАТТ: Благодарю вас, что нашли время заглянуть, мистер Гейз — то есть мистер Гум.

ГУМБЕРТ: (прочищает горло) Гумберт.

ПРАТТ: Садитесь, садитесь. Сигарету? Хочу с вами немного поболтать. Для начала позвольте мне… (закуривает) позвольте вам разъяснить наш общий подход.

[…][93]

ПРАТТ: (…) В конце учебного года наша школа поставит пьесу. Мы все задействованы в репетициях. Она называется «Заохоченный Чаровник», и ее написал мой давний друг мистер Клэр Куильти. Вы, должно быть, знаете — человек, получивший в прошлом году Полтергейстеровскую премию.[94]

ГУМБЕРТ: Мне кажется, меня с ним однажды познакомили в кампусе.

ПРАТТ: Приятный человек и привлекательный мужчина.

ГУМБЕРТ: Боюсь, я не обратил на него особого внимания. Толстяк-коротышка?

ПРАТТ: Что вы, нет! Статный, элегантный джентльмен. Думаю, так выглядели некоторые из тех похабных поэтов елизаветинской поры. Я с ним обедаю сегодня. Прошлым вечером он выступил с лекцией «Любовь в искусстве»… Или, может быть, «Любовь к искусству»? Не важно. Но это было божественно. Он не позволил себе ни единого сухого академического замечания и заставлял студентов кататься по полу от смеха. Эта его пьеса — вроде детской классики, и мы хотим, чтобы ваша Долли сыграла в ней роль.

ГУМБЕРТ: Она такая стеснительная, такая ранимая.

ПРАТТ: Слова «стеснительность» и «ранимость» практически лишены смысла с точки зрения современной психиатрии. Если ваш ребенок настолько робок, как вы утверждаете, что не может участвовать в школьной пьесе, это значит, что у нее какой-то психический блок и ей надлежит немедленно обратиться к нашему доктору Катлеру.

ГУМБЕРТ: К доктору? О нет. Только не это. Я противник психоанализа. Доктор не имеет морального права принуждать пациента открывать ему душу.

ПРАТТ: Да или нет, дорогой мистер Гумберт?

ГУМБЕРТ: Не знаю… В конце концов, я могу ошибаться и она сможет играть в спектакле.

ПРАТТ: Вот это уже лучше.

СЕКРЕТАРША: (открывая дверь) Мисс Пратт, там мистер Куильти и мисс Даркблум ждут вас внизу.

ПРАТТ: Ладненько. Иду. Что ж, было приятно поболтать с вами, мистер Гейзерт.

Школьный двор. Секретарша идет к Куильти и Вивиан Даркблум, Гумберт уходит по другой дорожке. Вивиан игриво покачивается на качели. Скучающий Куильти совершенно неподвижно висит на одной руке на перекладине, в гротескной обезьяньей позе в двух дюймах от земли.

СЕКРЕТАРША: Она уже спускается.

ВИВИАН: (указывая подбородком на удаляющегося Гумберта) Кажется, мы его знаем.

СЕКРЕТАРША: Отец одной девочки — Долорес Гейз, Лолиты.

КУИЛЬТИ: (с готовностью соскакивает на землю и поправляет одежду) Не слыхал.

СЕКРЕТАРША: Лолита — очаровательная и не слишком счастливая девочка.

КУИЛЬТИ: Нет-с. Не знаю такой девчонки.

Вивиан взглядывает на него с блеском озорного изумления в глазах.

III

Площадка для придорожного пикника в тополиной роще; жаркий ветреный полдень; «Полынный Край». Гумберт выносит из автомобиля купленную по дороге снедь и раскладывает ее на испещренном тенью столе. Он и Лолита некоторое время молча едят.

ЛОЛИТА: Здесь должны были быть пикули в отдельном кульке. Ты выбросил их вместе с пакетом, остолоп.

ГУМБЕРТ: Нет, они вот здесь.

Пауза. Мимо по шоссе проезжает автомобиль.

ГУМБЕРТ: (разворачивая карту) Мы проехали сегодня около двухсот пятидесяти миль, и нам нужно сделать еще столько же, прежде чем остановимся на ночь.

ЛОЛИТА: (указывая точку на карте) Вот здесь есть хороший мотель, если съехать с шоссе семнадцать. Я читала о нем в путеводителе.

ГУМБЕРТ: Чтобы не подвергать нас неприятностям, я решил не снимать комнаты в мотелях, а спать в автомобиле.

ЛОЛИТА: (гримасничая) Что?

ГУМБЕРТ: Мы остановимся на какой-нибудь стоянке, а с рассветом вновь отправимся в путь.

ЛОЛИТА: Ты ненормальный.

ГУМБЕРТ: Мой девиз — кротость и ненавязчивость. Завтра мы сделаем не меньше шестисот миль, потом пару часов отдохнем и продолжим путь, чтобы быть в Бордертоне послезавтра к полудню.

ЛОЛИТА: А я думала, что это я планирую нашу поездку.

ГУМБЕРТ: Ну да, мы следуем маршруту, который ты выбрала.

В этот момент мимо медленно проезжает Куильти; он выкрикивает: «Bon appétit!» — и с довольным видом продолжает свой путь.

Стоянка для жилых автофургонов в Гранчестере.[95] Сумерки. Второразрядное место с примитивной системой канализации и тусклым освещением. Скопление дюжины автофургонов различного типа. Два или три из них пустили корни, и перед ними разбиты огородики. Родители зовут своих детей домой. Звучит радио. Ветер, весь день крутивший пыльные вихри на близлежащей пустоши, постепенно затихает. Гумберт останавливает автомобиль и обращается к управляющему стоянкой.

Рассвет. Лолита крепко спит на заднем диване в припаркованной машине. В рассветном свете на ее ярких губах играет что-то вроде улыбки юной Джоконды. Гумберт бродит среди фургонов в поисках отхожего места. На другой стороне дороги открывается кафе. Он возвращается к автомобилю, находит на заднем сиденье термос (Лолита теперь лежит, уткнувшись лицом в подушку, лучи солнца играют в ее волосах) и направляется в кафе, выливая из термоса на ходу остатки кофе. Рядом расположен мотель («Монарший»): «Нет мест» и «Простите, братцы» — и Гумберт узнает автомобиль своего преследователя.

Дорожный указатель: «Вы покинули Гранчестер». Дорога идет вверх по горе, затем спускается вниз.

ГУМБЕРТ: (следя за автомобилем в зеркале заднего вида) Этот кабриолет едет слишком близко, принимая во внимание, какая здесь извилистая дорога.

Лолита смеется. Автомобиль проезжает мимо, обгоняя Гумберта. За рулем — Куильти.

ГУМБЕРТ: Ах, вот оно что. Другой автомобиль. Взял его в прокат в Гранчестере. Очень хорошо, очень хорошо.

Уэйс. Вторник. Солнечное утро. Указатель: «Добро пожаловать в Уэйс». Главная улица с видом на горы и букву «У», выложенную из белых камней на крутом склоне. Гумберт останавливается перед большим продовольственным магазином. Он и Лолита входят в него.

87

У Набокова здесь иной ряд каламбуров, намекающих на отношения Гумберта и Лолиты: cars, carpets, car pets (автомобили, ковры, автомобильные любимцы).

88

В оригинале эта фраза звучит как начало детской считалки или стишка: Come with us to Cap Topaz.

89

В одной из своих рецензий Эдгар По заметил: «Поэзия — это чувство Интеллектуального Блаженства в этом мире и Упование на Интеллектуальное Блаженство более высокого порядка в мире потустороннем» (Drake-Halleck Review, 1836. Перелагаю по книге: A Companion to Рое Studies / Ed. By Eric W. Carlson. Creenwood Press, 1996. P. 281).

90

Переменим жизнь, моя Кармен, заживем где-нибудь, где никогда не разлучимся.

91

Фрагменты были напечатаны единственный раз в каталоге книг Набокова, изданном книготорговой компанией Glenn Horowitz Bookseller, Inc. (Véra’s Butterflies. First editions by Vladimir Nabokov inscribed to his wife. N.-Y., 1999. P. 199–211). Перевод выполнен по этому изданию.

92

Знаменитый автор «Алисы» Льюис Кэрролл, чье настоящее имя Чарлз Лютвидж Доджсон, испытывал влечение к отроковицам.

93

Мною выпущена часть диалога, близко следующая роману (ч. II, гл. 11).

94

Комично переиначенное название Пулитцеровской премии (Pulitzer Prize) — одной из самых престижных наград в США, присуждаемой за достижения в литературе, журналистике, театре и музыке. Считается, что «полтергейст», в отличие от призрака, привязан к человеку, как правило ребенку, вступающему в стадию полового созревания.

95

Или трейлер-парк — стоянка для передвижных домов, с подведением водопровода, канализации и электричества.

96

Перевод выполнен по изданию: Vladimir Nabokov: Selected Letters. 1940–1977 / Ed. by Dmitri Nabokov and Matthew J. Bruccoli. London: Vintage, 1989.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: