Архив |

The Screenwriting Bible, free e-book

8 Июл

The Screenwriting Bible, free e-book

Шукшин В. Калина красная (4)

8 Июл

— Есть деревня Сосновка, — объяснял Егор Любе в машине, когда уже ехали, — девятнадцать километров отсюда…

— Знаю Сосновку.

— Там живет старушка по кличке Куделиха. Она живет с дочерью, но дочь лежит в больнице.

— Где это ты узнал‑то все?

— Ну, узнал… я был сегодня в Сосновке. Дело не в этом. Меня один товарищ просил попроведать эту старуху, про детей ее расспросить — где они, живы ли?

— А зачем ему — товарищу‑то?

— Ну… Родня она ему какая‑то, тетка, что ли. Но мы сделаем так: подъедем, ты зайдешь… Нет, зайдем вместе, но расспрашивать будешь ты. Читать далее

Шукшин В. Калина красная (3)

8 Июл

А Егор в это самое время делал свои дела в райгороде.

Перво‑наперво он шикарно оделся.

Шел по улице небольшого деревянного городка, по деревянному тротуару, в новеньком костюме, при галстуке, в шляпе, руки в карманах.

Зашел на почту. Написал на телеграфном бланке адрес, сумму прописью и несколько слов привета. Подал бланк, облокотился возле окошечка и стал считать деньги.

— «Деньги передашь Губошлепу», — прочитала девушка в окошечке. — Губошлеп — это фамилия, что ли?

Егор секунду‑две думал. И сказал:

— Совершенно верно, фамилия. Читать далее

Шукшин В. Калина красная (2)

8 Июл

Дом у Байкаловых большой, крестовый. В одной половине дома жила Люба со стариками, через стенку — брат с семьей.

Дом стоял на высоком берегу реки, за рекой открывались необозримые дали. Хозяйство у Байкаловых налаженное, широкий двор с постройками, баня на самой крутизне.

Старики Байкаловы как раз стряпали пельмени, когда хозяйка, Михайловна, увидела в окно Любу и Егора.

— Гли‑ка, ведет ведь! — всполошилась она. — Любка‑то!.. Рестанта‑то!.. Читать далее

Шукшин В. Калина красная (1)

8 Июл

Василий Шукшин
КАЛИНА КРАСНАЯ

История эта началась в исправительно трудовом лагере, севернее города Н., в местах прекрасных и строгих.

Был вечер после трудового дня.
Люди собрались в клубе…
На сцену вышел широкоплечий мужчина с обветренным лицом и объявил:
— А сейчас хор бывших рецидивистов споет нам задумчивую песню «Вечерний звон»! Читать далее

Годар о себе

8 Июл

В жизни люди цитируют все, что хотят. Значит, мы имеем право цитировать все, что нам нравится. Так что я показываю людей, которые цитируют. Только я стараюсь, чтобы то, что цитируют они, нравилось и мне. В  свои заметки, куда я  заношу  все,  что  может пригодиться для нового фильма, я  включу и фразу Достоевского,  если  она мне  понравится.  Зачем  стесняться? Если вы хотите что-то сказать, у вас есть только один путь: сказать.

В  живописи существовала раньше традиция делать копии.  Художник ехал в Италию, писал  картины, копируя  или  изучая живопись мастеров, мы поставили кино на  свое место в истории искусства.

***

Я всегда использовал цитаты — иными словами, я никогда ничего не придумывал… В кино мне кажется интересным именно то, что совершенно ничего не нужно придумывать. В этом смысле оно близко к живописи; в живописи ничего не изобретается — поправляют, позируют, собирают воедино, но ничего не придумывают. В музыке уже иначе, она ближе к роману. Кино мне интересно тем, что оно способно быть… немного всем на свете. Это живопись, которая может быть построена, как музыка.

***

Чтобы делать кино, достаточно снимать свободных людей.

***

Для меня делать фильм означает быть сыщиком, адвокатом, судьей или прокурором, который приносит в суд доказательства и пытается разобраться, что же это такое.

***

Кино делается не для того, чтобы зарабатывать деньги, а для того, чтобы терять их. Впрочем, некоторые на нем и зарабатывают: сегодня фильмы снимают для того, чтобы потом, когда их покажут по телевизору, они приобрели — благодаря широкой аудитории — сверхстоимость.

***

Мои фильмы не смотрят — значит, я должен сделать нечто, чтобы превзойти самого себя. Меня это озадачивает…

***

Есть люди, которые говорят, что ничего не поняли в  моих фильмах. Но там нечего понимать. Надо только слышать и брать. Когда я слушаю пластинку, я не обязательно понимаю слова, но сам диск я понимаю.

***

Самое  ужасное  то, что в  кино трудно делать вещи,  которые совершенно естественно   делает  живописец:  останавливается,  отступает,  отчаивается, начинает заново, что-то меняет…

***

Делать  фильм – это  соединение  трех  операций:  думать,  снимать, монтировать.  Все  не может быть заложено в сценарии. А если  в сценарии уже все содержится,  если  люди плачут или  смеются,  читая его, остается только отпечатать его и продавать в книжных магазинах.

***

Нечего талдычить о своих чувствах по поводу фильмов. Фильмы не могут вызывать чувств. Они не женщины — их не поцелуешь

***

Все, что нужно для хорошей ленты, — это девушка и пистолет

***

Для меня съемки — времяпрепровождение. Будь у меня достаточно силы воли, я бы ничего не делал.

***

У  меня  было…  желание  опубликовать  первый  роман  в  издательстве «Галлимар»…  Но литература всегда  смущала меня тем, что надо писать фразу за фразой. Ладно, первую фразу я смогу  написать,  но  я всегда задавал себе вопрос,  что я  напишу потом. И я не знал ответа… Кино, если  вам  угодно, ставит тот же вопрос и может дать  на него ответ подобно  музыке и живописи, потому  что   существует  что-то  вроде  монолита,   который   не  позволяет остановиться на ходу,  задать  себе  глуповатый,  но сложный вопрос Портоса: «Как получается, что  я переставляю  одну ногу, а потом другую?»  Задав этот вопрос, Портос  останавливается. В кино я тоже  спрашиваю  себя:  «Что будет после этого плана?» Как что – второй план… Но я не ощущаю этот вопрос как непреодолимую  невозможность.  Очень рано я спросил себя: «А что расположено между планами?»

Годар о кинематографе (2)

8 Июл

Фильмы  больше не  заняты  поиском  собственного сюжета. Сюжетом  стали актеры, может быть, американцы еще создают иллюзию того, что когда  Харрисон Форд спрашивает, где  зеленый  алмаз, Джессика Ланж отвечает ему: «Он  там». Именно поэтому американцы сильнее. Французы же,  как чаще всего бывает, идут в арьергарде или в авангарде и больше не тратят на это силы.

***

Жизнь заполняет экран, как вода ванну, из которой она выливается с той же скоростью. Жизнь проходит, и воспоминание, которое она о себе оставляет, принимает обличие ее изображения… Если принять это выражение буквально, мы получим неплохое представление о кинематографических проблемах или косвенное определение их — когда воображаемое и реальное отчетливо разделены и, вместе с тем, нерасторжимы, как поверхность ленты Мёбиуса, имеющая одновременно одну и две стороны, как техника синемаверите… Это двойное движение, проецирующее нас на другого и одновременно возвращающее нас внутрь самих себя, дает физическую дефиницию кинематографа

***

Американцы тотально лицемерны. Когда в той или иной стране с диктаторским режимом голосуют 99 процентов населения, американцы говорят об отсутствии демократии. Но если 99 процентов зрителей смотрят последний фильм Спилберга, то Джек Валенти говорит: «Вот видите, это потрясающе, это всем нравится». Валенти не понимает, что это явления одного порядка…

***

У фильма, вообще у произведения искусства не должно быть много зрителей… Человек может три дня простоять в очереди под дождем, чтобы увидеть выставку Ван Гога. Это трогательно, но если бы Ван Гога показывали регулярно, то три четверти зрителей не пошли бы на него… Фильмы хочется поместить в пантеон. Туда ринутся обделенные люди, ведь в кино все же есть нечто, что им необходимо. И респектабельность, и очарование.

***

В наши  дни  фильмы создают зрители. Внутри фильмов ничего не осталось. Раньше  «звезды»  вроде Китона  или  Чаплина  совершали  физическую  работу, огромную  постановочную  работу…  А сегодня  чем  больше знаменитость, тем меньше она работает. Возьмем,  например, Стива Маккуина. Мы видим его только тогда, когда у  него задумчивый вид. Но на самом  деле его заставляет думать зритель. Сам артист в этот момент ни о чем не думает, ну, может, думает, как провести  уик-энд…  А  о  чем ему еще  думать? Зритель  говорит  себе: «Он думает». Он  связывает  предыдущее изображение с последующим.  Если  зритель видит  сначала  голую  девушку,  а  потом  Стива  Маккуина,  который  принял задумчивый вид, он думает: «Ага, герой думает о голой девушке, он ее хочет». Работает зритель. Он платит, и он же работает.

***

Кино  должно  отправиться повсюду. Надо составить  список мест, где его нет, и сказать себе: кино должно отправиться туда. Если его нет на фабриках, оно должно пойти на  фабрики. Если его нет в  университетах,  надо его  туда отвезти. Если его нет в борделях, оно должно пойти в бордели.

***

Есть несколько способов делать фильм. Как Жан Ренуар и Робер Брессон, которые создают музыку. Как Сергей Эйзенштейн, который создает живопись. Как Штрогейм, который писал говорящие романы в эпоху немого кино. Как Ален Рене, который ваяет скульптуру. И как Сократ, я хочу сказать – Росселлини, который просто-напросто философствует. В общем кино может быть одновременно всем сразу: и судьей, и стороной, участвующей в процессе. Разногласия часто возникают, потому что эту истину забывают. Ренуара, например, упрекают в том, что он плохой живописец, хотя никто не скажет подобного о Моцарте. Рене упрекают в том, что он плохой романист, хотя никому не придет в голову сказать такое о Джакометти. В общем, путают часть и целое, отвергая их право взаимоисключать друг друга и принадлежать друг другу. Здесь-то и начинается драма. Кино каталогизируют или как целое, или как часть. Если вы делаете вестерн – никакой психологии. Если вы делаете фильм о любви, то ни в коем случае в нем не должно быть никаких преследований и драк. Если вы снимаете комедию нравов – никакой интриги. А если уж есть интрига – тогда никаких характеров. А значит, горе мне, потому что я только что снял «Замужнюю женщину», где субъекты рассматриваются как объекты, преследования на такси чередуются с этнологическими интервью, где зрелище жизни смешано с ее анализом, в общем фильм, в котором кино резвится, свободное и счастливое оттого, что оно есть лишь то, что оно есть.

Годар о кинематографе (1)

8 Июл

…зачем вообще заниматься кино? Я нахожу это бесчестным, бесчестным и устаревшим. Это так! Что такое кино? Огромная голова гримасничает в маленьком зале. Надо быть полным идиотом, чтобы любить это! Да нет же! Я знаю, что говорю! Кино — иллюзорное искусство. Роман, картина, еще куда ни шло! Но только не кино. (Эти слова произносит герой Жан-Поля Бельмондо голосом Жан-Люка Годара в короткометражном фильме «Шарлотта и ее Жюль»).

***

Кино – это правда двадцать четыре раза в секунду (из фильма «Маленький солдат»).

***

Фильм – как интимный дневник, записная книжка или монолог человека, который хочет оправдаться перед чуть ли не обвиняющей его камерой, как перед адвокатом или психиатром. Кино – единственное искусство, которое, как сказал Кокто (кажется, в «Орфее»), «снимает смерть за работой». Снимает человека, а он в это время старится и умирает.

***

Кино — это потребность в общении с людьми, которых не видишь. Кино — лишь средство коммуникации. Кусок пленки, видеофильм или электрическая волна — это кусок человеческого существа в определенной форме.

***

Кино — это детство искусства. Другие виды искусства — зрелый возраст. А кино продолжает их речь, но на народном, на детском уровне. Поэтому кино – демократическое искусство, в то время как музыка и живопись всегда были очень элитарны. Даже когда Моцарт вдохновлялся деревенским оркестром, он делал это для принца. А кино принесло силу Моцарта и Пикассо и в Гималаи, и в швейцарскую деревню.

***

По-моему, кино – это Эвридика. Эвридика сказала Орфею: «Не оборачивайся». А Орфей оборачивается, Орфей – это литература, которая убивает Эвридику. И всю оставшуюся жизнь зарабатывает бабки, публикуя книгу о смерти Эвридики. Друзья иногда говорят мне: послушай, все-таки кино это не жизнь… Но кино может порой подменить ее, как фотография, как воспоминание. Кроме того я не делаю такого уж большого различия между фильмами и жизнью. Я сказал бы даже, что фильмы помогают мне жить… Я не знаю, зачем люди делают кино, может быть, чтобы зарабатывать на жизнь, но тогда почему они занимаются именно этим видом искусства? Для себя лично я нашел объяснение: я делаю фильмы, чтобы показывать собственное изображение.

***

Поскольку кино – это место, специально отведенное для тех, у кого нет сил ничего не делать, люди снимают фильмы. А снимают они их, потому что заниматься этим делом можно чуть ли не в одиночку, делать там все равно практически нечего и вдобавок полно козлов отпущения. Всегда можно сказать: банкиры не захотели, чтобы я закончил сценарий.

***

Кино — это механическое средство, это отчасти игра, игра в иллюзии. Изменится техника, изменится и кино. Когда-нибудь его смастерят на компьютере…

***

Существует некто, «человек», и затем существует изображение. Кино — это нечто, происходящее между тем и другим

Годар о «новой волне»

8 Июл

До того, как мы захотели снимать, мы хотели увидеть… В этом уникальность «новой волны». Границ не существует. Люди сами их придумывают, а значит их можно разрушить. В этом смысле «новая волна» была достаточно уникальна, этим она отличалась от остальных групп и школ.

***

Мы любили все, что хорошо… Любили панорамы и неподвижные планы, мы не делали исключений и говорили: место для всего найдется, для всех наций, особенно неевропейских. Границ не существует. Люди сами их придумывают, но их можно нарушить. В этом смысле «новая волна» была тоже достаточно уникальной, этим очень отличаясь от иных школ или групп.

***

Я сформировался в эпоху «новой волны», когда рассуждали о фильмах и никогда – о людях. Людей не оскорбляли. Если хотели обидеть Отан-Лара, не говорили: «Месье Отан-Лара хулиган», — но: «Такой план мог снять только хулиган».

***

Мы все, принадлежавшие «новой волне», говорили, что кино — тоже искусство, режиссер — тоже художник, а не просто исполнитель…

***

Я думаю, что кино показывает только любовные истории. В военных фильмах идет речь  о любви парней к оружию,  в  гангстерских  — о любви  парней  к краже… А «новая волна» принесла любовь к кино. Трюффо, Риветт, я сам и еще двое  или трое полюбили  кино,  прежде чем  полюбили женщин,  деньги, войну, прежде чем  полюбили еще  что-то.  Что  касается меня, я  честно говорю, что открыл для себя жизнь благодаря кино. Без любви не бывает фильмов.

***

Репортаж интересен  только тогда,  когда внедрен в вымысел,  а  вымысел интересен только тогда, когда он проверяется документом. «Новая волна»     как  раз и  определялась  частично  новыми отношениями между вымыслом и реальностью.   Она  определялась  также  сожалением,  ностальгией  по  кино, которого больше не существует.

***

Всегда  считалось,  что  «новая  волна» – это  дешевый  фильм  против дорогого.  Отнюдь  нет. Это просто  хороший  фильм, сколько бы он ни  стоил, против плохого.

Годар о фильме «На последнем дыхании»

8 Июл

«На  последнем дыхании»  начинался так.  Я сочинил  первую сцену  (Джин Сиберг  на  Елисейских полях),  а  для остального  у  меня была готова  уйма заметок  по каждой сцене. Я сказал себе: это безумие! Я остановил все. Потом я задумался: в течение дня, если умеешь взяться  за  дело, должен получиться десяток планов.  Только  вместо  того,  чтобы  находить  задолго до, я  буду находить непосредственно  перед. Это возможно, если  знаешь, куда идешь. Это не импровизация, а сборка в последний момент. Конечно, надо держать в голове образ целого, можно поначалу менять его, но  как только приступил  к съемке, он должен меняться как можно меньше. Иначе произойдет катастрофа.

«На последнем дыхании» – фильм, где все позволено. Это было заложено в самой его природе. Что бы люди ни делали, все могло войти в фильм. Я исходил из  этого. Я  говорил сам  себе:  уже  был  Брессон,  только  что  появилась «Хиросима», определенного рода кино завершается, может быть, оно закончилось навсегда, поставим  финальную  точку, покажем,  что позволено  все.  Я хотел оттолкнуться от условной истории и  переделать, переиначить все существующее кино. Я хотел  также создать впечатление,  что киноприемы только что открыты или в первый раз прочувствованы.

***

Мои фильмы мало показывают… В коммерческом смысле у меня только два успешных — «На последнем дыхании» и «Спасайся, кто может (жизнь)». Какие-то картины окупились, но все остальные не принесли ничего. Почему же мое имя широко известно, ведь я так стараюсь, чтобы оно исчезло?