Кавани Л., Маскати И. Ночной портье (2)

10 Июл
Вена. Фольксопера. Первое действие «Волшебной флейты». Дуэт Памины и Папагено. Маэстро Атертон дирижирует с той самой грациозностью, которая восхитила венских критиков. Лючия Атертон в поистине королевском наряде сидит в первом ряду. Она с большим вниманием наблюдает за мужем. У нее боковое место, поэтому ей виден его профиль. Из боковой двери появляется служитель с Максом. Он указывает Максу на свободный стул у стены примерно на уровне третьего-четвертого ряда. Макс дает ему чаевые и, прежде чем отправиться на свое место, оглядывает сидящих в первом ряду, явно пытаясь найти того, кто ему нужен. И он ее находит. И тогда идет на свое место, берет стул и ставит его на уровне первого ряда. Садится. На Максе гостиничная униформа, мало подходящая для данного случая, однако на него никто не обращает внимания. Никто его не знает, никто не знает его истории, никто, кроме одной женщины, на которую он смотрит, не сводя глаз ни на мгновенье,— для этого он и пришел сюда. Чтобы смотреть на Лючию Атертон. Лючия не видела, как он вошел в зал, но она его чувствует. Она оборачивается и встречается с его взглядом. Ее охватывает сильное возбуждение, почти не выказываемое внешне. Она пытается совладать со своими чувствами. С большим усилием заставляет себя смотреть на сцену, на мужа, причем смотрит она на него так, будто собирается вот-вот наброситься. А Макс продолжает смотреть на нее. Она сопротивляется из последних сил. У нее начинает дрожать рука.
Вестибюль гостиницы. За стойкой Штумм в униформе портье. Он переполнен чувством огромной ответственности и готов выполнить любую просьбу. Звонок не заставил себя ждать. Он снимает трубку. Это графиня Штайн.
Ш т у м м. Макса нет… Я на подмене… Макс почувствовал себя плохо… Он пошел искать дежурную аптеку… Да, графиня, конечно.
Кладет трубку и идет к лифту.
Лючия Атертон делает отчаянные попытки игнорировать присутствие Макса, не чувствовать на себе его волнующий взгляд. Она испытывает сильное искушение либо обернуться, либо сделать нечто такое, что смогло бы разрушить чувственный мост, наведенный Максом между ними. Но не может этого сделать. К тому же музыка Моцарта еще более усугубляет любовную тему, создает атмосферу, близкую к экзальтации. Максу удается подавить волю женщины, а именно этого он и хотел добиться. Теперь кое-что вспоминается более четко…
Большая комната типа больничной палаты. Макс лежит на кровати. Ищущая рука девушки… Макс неподвижен, и рука движется смелее…
Воспоминание прерывается в один миг, потому что Лючия роковым образом оборачивается: их взгляды встречаются на одно лишь мгновение, которое кажется бесконечным. И в глазах Лючии уже нет первоначального страха, сейчас в них отчаяние, но и отблеск какой-то жизненной силы, ранее нам не известной. Но все это лишь на мгновение. Лючия тут же отвернулась и немного склонила голову, как бы пытаясь сбить внутреннее напряжение. И вот вновь ее лицо обретает уверенность.
На сцене Тамино играет на волшебной флейте. Лючия все свое внимание сосредоточивает на теноре. Ария заканчивается, и Лючия вновь оборачивается, на этот раз с невероятной уверенностью. Но Макса нет. Место его пусто. Лючия в замешательстве. Кажется, она сама вызвала к жизни этот образ. Она взволнована, хотя никто ее уже не смущает.
Вестибюль гостиницы. Дневной портье идет в бар и подходит к Энтони Атертону, который стоит рядом с женой.
Д н е в н о й портье. Маэстро, ваша машина подана.
А т е р т о н. Спасибо, я уже иду.
Портье удаляется. Атертон встает, берет шляпу и плащ с кресла.
А т е р т о н. Итак, послезавтра в отеле «Вебер», но если ты полетишь тем рейсом, которым хотела, я пошлю в аэропорт машину, чтобы тебя встретили.
Лючия кивает, потом подходит к Энтони, обнимает его с большим душевным порывом, она просто стискивает его в объятиях. Энтони замечает тень печали на ее лице.
А т е р т о н. Удивительная ты все-таки у меня. Вот сейчас, кажется, ты бы с удовольствием полетела со мной, да?
Лючия кивает.
А т е р т о н. А как же покупки, о которых ты столько говорила? Уже не хочешь?
Л ю ч и я. Нет.
А т е р т о н. Сейчас у меня нет времени ждать тебя. Лети тогда вечерним рейсом. Хотя ты можешь полететь так, налегке. А вещи нам вышлют во Франкфурт… Ну так летим?
Лючия в замешательстве. Она не может решиться. Она вдруг засмеялась, но с такой тоской в глазах, что муж просто не может ничего понять.
Л ю ч и я. Какая же я дура!.. Иди!.. Беги, а то опоздаешь на самолет.
Венская улица. Макс выбирается из старенького «Фольксвагена». На нем куртка, резиновые сапоги — он явно вернулся с рыбалки. Достает из багажника спиннинги и быстрым шагом входит в скромный дом на окраине Вены.
Он открывает дверь своей квартиры и сразу же попадает в гостиную. В комнате стол, диван, сломанное кресло и большая ширма, скрывающая подобие спальни — здесь кровать, шкаф и две двери, одна из которых ведет в ванную, а другая в крошечную кухню. Макс ставит к стене спиннинги, затем раздевается, бросая все на диван, включая корзинку, из которой вываливается рыба. Идет на кухню, берет банку пива, пьет, садится на кровать, забирается под одеяло. Сразу же закрывает глаза, чтобы заснуть, но тут же открывает их — его тревожит недавнее воспоминание, голос Марио.
Г о л о с Марио. Да здесь рыбой и не пахнет! Один мой посетитель уверял меня, что именно здесь он наловил четыре килограмма щук… Я, правда, ему не поверил — слишком быстрое течение. Форель здесь, может быть, и водится, а вот щука нет. Ты что это? Макс! Ты что делаешь? Не надо! Макс!
Лючия бродит по почти пустынным узким улочкам Вены. Она оглядывается по сторонам, как это обычно делает человек, вернувшийся домой после долгих лет отсутствия и не находящий в себе сил сжечь воспоминания. Старые стены, сладкое, пронизанное музыкой рококо особняков, в одном из которых на улице Блютгассе жил Моцарт… Лючия входит в полутемный дворик… Читает на мемориальной доске, что именно здесь Моцарт написал «Волшебную флейту»… Лючия погружается в воспоминания, от которых ей никогда не избавиться.
Лючия в больничной палате… все вокруг зеленого цвета. Зеленоватые заключенные. Лючия лежит в постели. Макс присел к ней, чтобы перевязать рану на руке. Поначалу она испытывает отвращение и страх, но потом доверяется ему, а когда он целует ей рану, она становится его соучастницей.
Вена. Старый бар «Лоос», построенный в начале века. Возможно, первый в современном смысле бар в Европе. В той Европе-шлюхе, которая здесь с вызовом себя демонстрирует.
Воспоминания Лючии закончились, они продолжаются лишь на фоне звукового ряда. Лагерь, улицы, бар — все это образы одной и той же картины, элементы сплошного взволнованного чувства.
Старая Вена. Лавка антиквара. Старинный фарфор и часы с боем. Лавки и особняки на Куррентгассе и Йордангассе не меняются уже лет пятьдесят. Даже витрины не обновлялись. Слегка дрожащей рукой Лючия трогает хрупкие вещицы, интересуется ценами. Здесь также целая куча старых шалей, платьев двадцатых годов. Лючия выбирает одно из них. Это девичье шелковое розовое платьице с воланчиками… Всплывает какое-то воспоминание и тут же исчезает. Лючия покупает платье.
Большой зал в гостинице. Ночь. Макс один в довольно большом зале расставляет столы и стулья таким образом, что постепенно зал приобретает вид помещения, предназначенного для совещания, суда, а может, и для спектакля. В центре остается только один стол, в отдалении — стул. Макс на некотором расстоянии от стола выстраивает в ряд еще пять стульев — совсем как в театре. Потом ставит на стол бутылку минеральной воды и один стакан.
Лючия Атертон по коридору третьего этажа подходит к лифту, но прежде чем нажать кнопку, задумывается. Она решает спуститься пешком. Бесшумно сходит вниз и, когда ее уже можно увидеть
из вестибюля, вдруг замедляет шаг, как будто хочет ошеломить кого-то своим появлением. Кого? Макса?
Вестибюль пуст. За стойкой никого нет. Однако подальше в кресле спит Штумм. На нем униформа портье. По всей видимости, ему дано задание охранять вход. Слышны чьи-то возбужденные голоса. Лючия идет в направлении, откуда раздается шум.
Дверь в банкетный зал приоткрыта, и Лючия может заглянуть внутрь, не приближаясь к дверям. В банкетном зале поодаль от других мест сидит Макс. Клаус расхаживает по залу и говорит. Вокруг стола сидят Ганс, Берт Бегеренс и еще два человека, которых мы видим в первый раз: Добсон и Курт. На столе — открытая папка Клауса, в которой копается Ганс.
К л а у с. Ганс постоянно упрекает меня в том, что я делаю слишком большой упор на реальную сторону нашего дела в ущерб психологическому аспекту, который он считает более важным. Но ведь я всего лишь адвокат, и вы прекрасно знаете, чего мне удалось добиться. Из трехсот наших бывших товарищей по партии, оказавшихся в эти годы на скамье подсудимых, более двухсот были привлечены к ответственности по показаниям свидетелей, а сто человек были выявлены международными военными трибуналами, созданными союзнической комиссией. Еще одной конторой, чрезвычайно опасной для нас, является Центр военной документации, расположенный здесь, в Вене. Вы только представьте себе: у них имеются списки восьмидесяти тысяч офицеров СС. Но я доберусь и до этих списков. Со временем я приглашу вас взглянуть на опаснейшие документы, содержащие доказательства против Макса. Там вся деятельность Макса, все, что вершилось по его приказам. Он сам отдавал приказы об уничтожении… Как всегда, необходимо выяснить, знают ли наши враги об этих документах или же я первый наткнулся на них в архивах… Если это так, то Макс может оставаться в тени, чего он и хочет.
Г а н с. Мы же с вами вместе решили проанализировать все наши личные истории, рассказать все без утайки и без страха. Мы должны, наконец, понять, являемся ли мы жертвами чувства вины или нет. Если являемся, то мы должны от него избавиться. Ведь комплекс вины — это нарушение психики, это невроз.
К л а у с. Давайте не будем обманываться. Память будоражат вовсе не тени, а конкретные глаза, осуждающие тебя, и перст, указующий на тебя при всем народе. У Марио, повара, есть информация о наличии свидетелей. Надеюсь, все его знают… Особенно Курт. Ему пригодилась бы эта информация. Именно поэтому я хотел, чтобы Марио тоже сегодня присутствовал. Но он неожиданно исчез. Никто не знает, где он?
М а к с. Зачем нужны свидетели? Ганс, ты прекрасно знаешь мое прошлое. Зачем же копать еще глубже?
Г а н с. Такова моя профессия. И ты ведь сам согласился с публичным расследованием, с групповым анализом наших историй.
М а к с. Да, все так. Один говорит, другие слушают. Но ведь в конце концов что-то должно произойти внутри нас?
Г а н с. Кое-что происходит. Поначалу мы все испытывали страх, теперь уже нет.
К л а у с. И еще кое-что происходит, Макс. Я исполняю роль дьявола. Для этого я нахожу опасные документы и в конце концов дарю их своим бывшим товарищам по партии, чтобы мы могли разжечь чудный костер. У меня также имеется прелестный список свидетелей, за которыми я слежу. Именно за ними и надо следить, Макс, потому что сейчас они не такие ручные, как раньше.
Б е р т. Макс, ты должен доверять Клаусу. Вспомни, когда мы разбирали мое дело, мне было так же плохо, как тебе сейчас. Но весь разговор, и обвинения, и защита пошли мне на пользу. Мы сцепились с Клаусом, ты помнишь, по поводу писем, компрометирующих меня, которые ему удалось отыскать. И все это пошло мне на пользу, в конце концов.
К у р т. Главное то, что Клаус сжег что-то около тридцати документов, касавшихся тебя.
Б е р т. Но твои-то он сжег тоже.
К у р т. Конечно. Нас теперь днем с огнем не сыщешь ни в одном военном архиве. Верно, Клаус?
Б е р т. И с тобой все так же закончится, Макс.
М а к с. Клаус, живых свидетелей не осталось, даже если они и есть, оставим их в покое, пусть все забудут…
Лючия охвачена сильным волнением. Она удаляется на цыпочках, убегает. Она боится, что ее могут заметить. Поэтому быстро овладевает собой, пересекает вестибюль. Она внешне спокойна, но напряжена, словно сомнамбула.
Гостиница. Штумм уже проснулся. Лючия подходит к лифту и, когда Штумм открывает перед дверцу, отрицательно качает головой и поднимается по лестнице пешком.
Номер Лючии. Она очень взволнована тем, что услышала. Она запирается на ключ. Идет в ванную. Здесь она включает и верхний снег, и бра над зеркалом. Все предметы как бы теряют тепло,
становятся холодно-мертвенными. Она пьет из-под крана, яростно извергающего воду. Не обращая внимания на брызги, попадающие ей на волосы, продолжает пить, затем открывает кран ванны и тут же его закрывает. Возвращается в комнату и замирает, прислонившись к стене…
…Та же самая комната как бы преобразуется в другую. Лючия Атертон «видит», как Макс ласкает юную Лючию. Он ласкает ее очень нежно и набрасывает ей на плечи какое-то необычное марлевое платьице. И это не просто любовная ласка, а некое подобие благоговения. Он берет ее за руку и заставляет кружиться в этой неубранной, грязной комнатенке. Здесь больше никого нет, и это кружение выглядит нарочито торжественно и чинно.
В это время группа бывших нацистов продолжает «совещание», так и не узнав, что их подслушивали. Клаус обращается к Максу, пытаясь внушить ему важнейшую мысль,
К л а у с. Даже если в документе речь идет о тысячах людей, пусть даже десятках тысяч, он производит меньшее впечатление, чем один-единственный свидетель, живой и осмелившийся глядеть тебе прямо в глаза. Именно поэтому опасны свидетели. Именно поэтому я разыскиваю их с таким упорством и «сдаю их в архив».
Г а н с. Макс, наше следствие — сугубо личное наше дело. И оно имеет терапевтический эффект, верно? Чем сильнее столкновение, тем полезней результат. А ведь только свидетели могут спровоцировать его, вспомнив подробности, излив душу… Вы же сами видели, верно? Только под тяжестью их обвинений мы можем определить степень нашей способности защищаться.
Д о б с о н. Мы должны защищаться. Война не окончена! Если ты хочешь жить, зарывшись в землю, как крот, то живи. А мы вновь обретем прежнюю волю и никогда не перейдем во вражеский стан.
М а к с. Но я же никогда не сдавался! Я ведь здесь, с вами.
Г а н с. И ты должен быть доволен, Макс… Я, Клаус, Курт и Добсон, и Берт, все мы уже чисты. Все свидетельства исчезли. Катарсис! Возрождение! Нам не пришлось выслушивать от тупых, скудоумных судей, готовых поставить нас к позорному столбу, дурацкие вопросы: «А почему вы не ослушались, почему не протестовали, почему не кричали во всю глотку, что происходило в том аду?..» Вот те на! Да потому что все всё знали! Только всем было наплевать! И так было всегда, Макс… Или же тебе хотелось оказаться на скамье подсудимых и услышать эти вопросы от стада баранов? Скажи спасибо Клаусу, умыкнувшему документы, которые позволили бы журналистам смешать тебя с грязью, как многих наших бывших товарищей по партии. А мы эти документы сожжем, как и все предыдущие.
М а к с. А я всегда считал, что этого недостаточно… Я хочу жить в одиночестве, как крот, зарывшийся в землю.
К у р т. Макс, когда государство развязывает войну, оно это делает, чтобы выиграть, а не проиграть. И разве это не абсурд, когда после этого устраивают охоту против лучших представителей нации?
Г а н с. Если Курт говорит, как политик, коим он и является, то я скажу, как психиатр: тебя угнетает комплекс вины, он связывает тебе руки… Комплекс вины — это библейское изобретение.
М а к с. А при чем здесь Библия?
Г а н с. Каин убил Авеля и был проклят. Библия полна мифов, которые порождают чувство вины. Пора перестать читать эту книгу и перейти к другой.
Возникает пауза. А потом вступает Клаус.
К л а у с. Твои замечания, Ганс, весьма интересны, но я хотел бы вернуться к сути дела. Мне просто необходимо найти показания одного важного свидетеля, о котором как-то упомянул Марио…
Д о б с о н. Так кто же это?
К л а у с. Пока я знаю только одно — это женщина.
Клаус смотрит на Макса.
М а к с. Ни о какой женщине я не знаю.
Лючия Атертон бродит по гостиничному номеру, приложив руки ко лбу, как будто она в сомнении… Наконец, она принимает решение, снимает трубку и напряженно ждет, чтобы ей ответили… На проводе Макс, она делает усилие, чтобы казаться естественной.
Л ю ч и я. Закажите мне Франкфурт. Отель «Вебер»… Номер?.. Минутку!
Берет сумочку и начинает искать листок, который никак не может найти из-за волнения. Наконец, возвращается к телефону с листком.
Л ю ч и я. Вы слушаете?.. 347-229. Прошу вас, побыстрее.
Кладет трубку и ложится на кровать.
Вестибюль гостиницы. Макс говорит по телефону. Он не один. Штумм готовится приступить к работе.
М а к с. Франкфурт, да… Номер я вам уже дал. Да, верно, спасибо.
Вешает трубку. Замечает Штумма, который приветствует его, слегка приподняв шляпу. Небольшая пауза. Макс вновь снимает трубку.
М а к с. Не надо. Отмените Франкфурт. Номер 347-229. Отмените заказ.
Кладет трубку. Достает из кармана телеграмму, предназначенную госпоже Атертон: она уже порвана на две части. Он рвет их еще раз и кладет в карман.
Номер Лючии. На кровати — открытый чемодан, куда Лючия беспорядочно складывает вещи: верхнюю одежду, платья, туфли… Она в панике. Прикуривает сигарету, чтобы успокоиться и подумать. Садится и снимает трубку.
Л ю ч и я. Я хотела узнать: а прямой линии нет? Я подожду… Хорошо.
Кладет трубку. Наконец она обретает спокойствие и пытается закрыть чемодан.
Лифт. Макс нажимает кнопку третьего этажа.
Коридор гостиницы. Через стеклянную дверь лифта Макс видит Штумма со шваброй и ведром.
Макс без стука входит в номер Лючии, предварительно открыв замок. Лючия замерла, она не может двинуться с места. Она молча смотрит на Макса: она парализована, оттого что Макс понял — она хочет уехать. Инстинктивно она отступает назад. Макс идет к ней. Лючия готова спрятаться в ванной, но Макс решительно, хотя и не грубо, толкает ее в кресло. Лючия, вместо того чтобы сесть, пытается по стенке пробраться к двери. Макс вытряхивает вещи из чемодана и роется в них. Несмотря на то, что он пытается что-то найти, не спускает глаз с Лючии. Увидев, что она пытается убежать, дает ей пощечину. До сих пор все происходило без слов. От этой тишины лишь возрастало напряжение.
М а к с. Стой! Куда это ты собралась?
Лючия, опомнившись от пощечины, все еще стоит, прислонившись к стене. Она не издает ни звука. Макс заставляет ее повернуться.
М а к с. Я сразу тебя узнал. Зачем ты приехала? Кто тебя звал? Хочешь подать на меня в суд?
Макс подходит к двери и запирает ее на ключ. Лючия снова пытается укрыться в ванной. Макс догоняет ее и вновь бьет. Лючия с криком падает на пол. Макс хочет запереть и дверь ванной, но замирает, услышав крик Лючии, бросается к ней, приподнимает ее и опять укладывает. Она в глубоком обмороке. Макс идет в ванную, смачивает полотенце и возвращается в комнату. Кажется, он сожалеет о содеянном. Он кладет ей на лоб мокрое полотенце, наклоняется и что-то шепчет на ухо. Мы не слышим, что он говорит, но понимаем, что возобновляются отношения, существовавшие между ними в концлагере: сначала — насилие, потом — ласка. Лючия приходит в себя. Взгляд ее полон ужаса. Увидев Макса, она отпрянула. Макс терпеливо ждет, поглощая ее взглядом, полным незаданных вопросов. Она не отводит его руку, хотя оба напряжены, словно ищут контакта. Макс нежно проводит рукой по ее виску, а потом наклоняется и целует.
Следуют взаимные объятия, и тут же — неистовство двух влюбленных, насильно разлученных и наконец обретших друг друга. Макс постепенно раздевает ее и, как ребенка, прижимает к себе. Для Лючии он — любовник, учитель, отец (не будем щепетильными) и даже отец всемогущий, который ее терзает и любит. И эта женщина, или, вернее, эта девочка, не имеет ничего общего с аристократической, благовоспитанной и даже желчной госпожой Атертон. А как же господин Атертон? Совершенно очевидно, что маэстро так и не научился читать по ее глазам, что таится в глубине ее души. Сейчас же с Максом она обрела жизненную силу и необузданное воображение.
Вестибюль гостиницы. Раздаются звонки и зажигаются лампочки номеров графини Штайн и Бегеренса. В вестибюле никого нет. К стойке подходит Штумм.
Ш т у м м. Нет, никого нет… Нет, он поднялся наверх…
Штумм кладет трубку, отмечает вызовы и принимается за работу. В это время появляется Клаус. Он ищет Макса. Штумм видит, как он оглядывается и предваряет вопрос.
Ш т у м м. Он отошел.
К л а у с. Куда?
Ш т у м м. Его вызвали.
К л а у с. И надолго?
Ш т у м м. Зависит от дамы…
К л а у с. Какой дамы?
Клаус протягивает Штумму чаевые.
Ш т у м м. Одна американка, жена дирижера. Может, ей было одиноко.
Клаус морщится от явного наушничества, но продолжает спрашивать.
К л а у с. А как же муж?
Ш т у м м. Он уехал.
К л а у с. А почему же она с ним не уехала?
Ш т у м м. Этого я не знаю, спросите у Макса.
Не вполне удовлетворенный полученной информацией, но полный подозрений, Клаус отходит от Штумма.
Макс уже оделся сам и надевает ночную рубашку на Лючию: делает он это нежно и уверенно. Полусонная Лючия полностью доверяется Максу. Он ее целует, потом еще раз и еще, через облегающую тело ночную рубашку. Она протягивает руку за стаканом, но Макс сам берет стакан, медленно приподнимает ее, чтобы она могла пить. Потом встает и кладет клочки телеграммы на живот Лючии.
М а к с. Телеграмма от твоего мужа.
Лючия не отвечает, лишь отворачивается.
М а к с. Если хочешь во Франкфурт, звонить не надо.
Макс гасит свет. Открывает дверь, которую он до этого закрыл на ключ.
Оказавшись в коридоре, Макс сразу же закрывает дверь на ключ и направляется к лифту. Вызывает лифт и вдруг замечает Штумма. Не скрывая удивления, Макс спрашивает.
М а к с. Ты что здесь делаешь?
Ш т у м м. Работаю, ваше превосходительство.
М а к с. В это время в коридоре делать нечего. И чем же ты занимался?
Ш т у м м. Я же сказал!
М а к с. Убирайся отсюда! Ступай вниз!
С загадочной улыбкой на губах Штумм собирается уходить. Макс заходит в лифт, явно обеспокоенный. Затем он направляется к бару, берет пиво.
М а к с (как бы размышляя). Казалось, все потеряно. И вот внезапно призраки обрели плоть… ее голос… ее тело… Это часть меня самого.
Венский крематорий. Похороны Марио. Очень скромная церемония — на ней присутствует человек пятнадцать. Рядом с Гретой две ее дочери. Среди присутствующих Ганс и Клаус. Пастор сухо читает краткую проповедь. В это время появляются Макс и Берт с букетом цветов. Макс выражает свое соболезнование Грете (слов не слышно). Лицо Греты исполнено презрения. Берт и Макс подходят к Клаусу и Гансу.
К л а у с (понизив голос). Грета не верит, что это был несчастный случай. Она обратилась к адвокату Морицу. Я его знаю и мог бы поговорить с ним.
Г а н с. Не надо ни с кем говорить. Я поговорю с врачом Греты. Идемте отсюда.
На следующее утро. Лючия подходит к стойке дневного портье. В вестибюле царит оживление: кто-то приезжает, кто-то уезжает. В руках у Лючии сумочка и небольшой чемодан. Увидев ее, дневной портье извиняется перед клиентом и обращается к ней.
Д н е в н о й портье. Так вы сейчас уезжаете? Вызвать такси?
Л ю ч и я. Да, будьте добры. И бланк для телеграммы…
Д н е в н о й портье. Прошу, госпожа…
Лючия пишет: «Энтони Атертону, отель «Хилтон», Берлин. Не успеваю и в Берлин. Догоню тебя в Нью-Йорке. Я тебе все объясню. У меня все хорошо».
Л ю ч и я. Отправьте немедленно, прошу вас.
Д н е в н о й портье. Не беспокойтесь, госпожа.
Лючия дает ему большие чаевые и идет к выходу. За ней с чемоданами идет Адольф. Подъезжает такси. Адольф с водителем кладут чемоданы в багажник. Лючия достает из сумочки деньги и протягивает их юноше. Садится в машину и прощается с Адольфом кивком головы.
Л ю ч и я. Хайлингенштадтер, 28.
Такси трогается. Чуть позже автомобиль останавливается перед домом Макса.
Лючия с двумя чемоданами в руках с трудом поднимается по лестнице, останавливается, чтобы передохнуть, оглядывается. Убожество дома бросается в глаза. Двери квартир выходят на слабо освещенные лестничные площадки. Лючия ищет квартиру номер 25. Ей приходится преодолеть еще один лестничный пролет. Она тяжело дышит, остановившись перед нужной ей квартирой. Вновь оглядывается. Тень нерешительности промелькнула по ее лицу. Лючия достает из сумочки ключ и открывает дверь. Непонятный шум в темной квартире заставляет ее застыть на месте. Но это всего лишь кошка, выскочившая из комнаты. Лючия втаскивает оба чемодана и закрывает дверь. Она не хочет зажигать свет, пытается привыкнуть к темноте, правда, не полной, так как с улицы пробивается свет. В конце концов она начинает различать очертания мебели. Она садится на диван и начинает медленно снимать перчатки… На кровати спит Макс. Она раздевается и ложится рядом с ним. Кровать узкая, и Макс, почувствовав ее, прижимается к ней поближе.
Ночь. Макс ставит на плиту кофейник. Находит в мойке чашку, наливает кипящий кофе и возвращается к кровати. Лючия дремлет. Макс делает несколько глотков, и в это время Лючия открывает глаза. Он подносит ей ко рту ложечку кофе, и она пьет. Одну ложку — себе, несколько ложек — Лючии. С кофе покончено. Лючия садится на постели: она обнажена, и Макс одевает ее уверенно и нежно. Она безучастная, полусонная.
Они почти не разговаривают друг с другом. Вероятно, их прошлый опыт слишком много говорит за них. Они понимают друг друга по жестам и взглядам. Они обмениваются любовным жестом, который иные бы окрестили эротическим, хотя это всего лишь повторение античного жеста. С одной разницей — сейчас инициатором явилась она, а не он.
Вечер. Вестибюль гостиницы. Макс только что пришел на работу. В вестибюле постояльцы — кто читает газеты, кто пьет у стойки бара. С улицы входит Берт с букетом роз. Смотрит издали на Макса, потом робко подходит к нему.
Б е р т. Добрый вечер, Макс. Надеюсь, я не опоздал?
Макс смотрит на него с удивлением и нетерпением.
Б е р т. Мне нужно подготовиться к спектаклю. Стравинский, «Жар-птица». Как мы и договаривались… Берт вручает Максу букет роз с явным неудовольствием, однако пытается казаться учтивым.
М а к с. Нет, сегодня никаких спектаклей. Я не могу отойти от стойки.
Берт поправляет букет в руках Макса. Он очень разочарован.
Б е р т. Я надеюсь, что спектакль просто переносится. Заодно я еще хорошенько подрепетирую партию… Жаль только цветы вот…
Зажигается лампочка номера 42. Макс, явно нервничая, отключает контакт. Он в нерешительности — подниматься в комнату графини или нет? Она так любопытна… Макс колеблется, потом резко направляется к лифту.
Графиня пытается застегнуть молнию на спине темного вечернего платья. Входит Макс, который, как бы исполняя ритуал, вынимает из вазы с гардениями один цветок и вставляет его в петлицу. И только потом идет помогать «клиентке».
М а к с. Подожди… сломаешь застежку.
Г р а ф и н я. Спасибо. Хорошо… У тебя появилась женщина.
М а к с. Нет.
Г р а ф и н я. Спасибо. Макс, ты мне больше не доверяешь… ты изменился.
Графиня подходит к столу, где для нее накрыт ужин. Макс подвигает ей стул, а потом наливает белого вина. Графиня чувствует натянутость атмосферы. Наконец, молчание нарушает Макс, который решил довериться ей. Поведение Макса с этого момента меняется. Это больше не учтивый ночной портье, а закадычный друг, коим он и является.
М а к с. Я нашел ее. Мою девочку.
Г р а ф и н я. Ты хочешь сказать, твоя девочка в «то время»?
М а к с. Эрика, я нашел ее! И никто не посмеет ее тронуть!
Графиня. А кто собирается ее трогать? А! Она же может свидетельствовать против тебя. Поэтому вы должны ее «сдать в архив».
Макс смеется, тряся головой.
М а к с. Да нет. Ее — нет… никогда…
Г р а ф и н я. Ты просто сумасшедший!
М а к с. Она же моя девочка… она была совсем юной.
Г р а ф и н я. Но сейчас-то уже нет.
М а к с. Да! Для меня она осталась такой же.
Графиня, наконец выдавливает улыбку.
Г р а ф и н я. Макс, я никогда не видела тебя влюбленным.
М а к с. Эрика, я думал, что она умерла, понимаешь?
Г р а ф и н я. Какая романтическая история!
М а к с. Нет, эта история не романтическая… (Смеется.) Разве что библейская!
Г р а ф и н я. Ну, расскажи, Макс…
Макс вроде и хочет рассказать, но не решается. Графиня настаивает.
Г р а ф и н я. Макс, я умоляю тебя, расскажи.
Макс. Было это давным-давно. Ты понимаешь, о каком времени я говорю…
В большой комнате, украшенной к карнавалу, юная Лючия, подражая певичкам в кабаре, поет популярную тогда песню, сопровождая ее обольстительными жестами. Вокруг эсэсовцы и обслуга. Лючия поет для Макса, который наблюдает за ней с довольной улыбкой, как художник, который смотрит на свое произведение. Песня окончена, и в качестве приза Лючия получает от Макса большую коробку. Лючии так хочется заглянуть в эту таинственную коробку. Макса веселит любопытство девушки. Она открывает коробку — там отрубленная голова. Лючия сдавленно вскрикивает. Ее шок не пройдет никогда — можно предположить, что именно с этого момента она окончательно становится «соучастницей» своего мучителя.
Макс рассказал графине историю с дьявольским удовольствием, которое исключает жалость к нему самому и к Лючии, Это воспоминание вызывает у него истерический смех.
М а к с. Его звали Иоганн, и он все время приставал к ней… Она меня попросила просто перевести его куда-нибудь… Не знаю, с чего, но мне пришла в голову история Саломеи… и я не мог удержаться… Как видишь, это действительно библейская история.
Похоже, что графиня впервые в жизни растрогалась.
Г р а ф и н я. Бедный Макс…
М а к с. Я сказал ей, что сделал только то, чего она сама желала… или же я просто неправильно ее понял…
Г р а ф и н я. Ты был безумен… ты и сейчас безумен…
М а к с. Безумный или нормальный! Кому судить? И помни, мы с тобой в одной лодке.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: