Бергман И. Седьмая печать (1)

11 Июл

СЕДЬМАЯ ПЕЧАТЬ
Сценарий воспроизводится по изданию: Бергман о Бергмане. Ингмар Бергман о театре и кино. М.: Радуга, 1985.
(«Det sjunde inseglet», 1956)

Ночь дала передышку от дневного жара, но вот сейчас, ещё до восхода, над бесцветным морем уже несется горячий ветер. Рыцарь Антоний Блок лежит распростертый на гладком песке, на расстеленных хвойных ветках. Глаза у него широко раскрыты и красны от многих бессонных ночей.

Неподалеку громко храпит его оруженосец Йонс. Где он рухнул, там и сморил его сон — на самой опушке леса, подле пихт, покореженных бурей. Рот зияет навстречу заре, из горла рвутся несусветные трели.

Порыв ветра всполошил коней, они жадно тянут шеи к морю, к воде. Вид у них такой же замученный, как у хозяев.

Рыцарь поднялся, зашел в мелкую воду, ополоснуть опаленное солнцем лицо и запекшийся рот.

Йонс перекатывается на другой бок, и теперь он лежит лицом к лесу и тьме. Он во сне стонет и скребет свою бритую голову. От правого виска к самому темени идет шрам и ярко белеет на буром фоне.

Рыцарь снова выходит на сушу, опускается на колени. Закрыв глаза, наморщив лоб, творит он утренние молитвы. Руки сжаты, губы беззвучно шевелятся. Лицо суровое, скорбное. Вот он открыл глаза и глядит прямо на солнце — оно выкатывается из отуманенных вод как подыхающая, жиром исходящая рыба. Серое небо давит свинцовой крышкой. На западе, над горизонтом висит немая туча. В вышине, видная едва, чайка парит на недвижных крыльях. И кричит тревожно и жутко.

Большой серый конь Рыцаря задрал морду и ржёт. Антоний Блок оборачивается.

За его спиной стоит некто в чёрном. Стоит неподвижно. Лицо очень бледное, руки спрятаны в широких складках плаща.

Рыцарь: Кто ты?

Смерть: Тот, имя которому Смерть.

Рыцарь: За мной?

Смерть: Я давно уже следую за тобой по пятам.

Рыцарь: Знаю.

Смерть: Ты готов?

Рыцарь: Телу страшно, но сам я не боюсь.

Смерть: Стыдиться тут нечего.

Рыцарь поднялся на ноги. Он дрожит. Смерть откидывает полу плаща, чтоб окутать плечи Рыцаря.

Рыцарь: Погоди минутку.

Смерть: Вот, и все так говорят. Я не даю отсрочек.

Рыцарь: Ты ведь играешь в шахматы, правда?

В глазах у Смерти мелькает искра интереса.

Смерть: Откуда ты знаешь?

Рыцарь: Об этом поётся в песнях, и картины я видел.

Смерть: В самом деле, я недурно играю.

Рыцарь: Да уж не лучше меня, наверно.

Рыцарь роется в большой черной сумке, которая лежит с ним рядом, вынимает оттуда шахматы. Осторожно раскладывает на песке доску и начинает расставлять фигуры.

Смерть: Отчего тебе вздумалось играть со мною в шахматы?

Рыцарь: У меня на то свои причины.

Смерть: Что ж, дело твое.

Рыцарь: Условия такие: я буду жить, пока тебе не проиграю. Если выиграю — ты отпускаешь меня. Решено?

Рыцарь протягивает Смерти два сжатых кулака. Вдруг Смерть улыбается; тычет пальцем в один кулак; там оказывается черная пешка.

Рыцарь: Тебе играть черными!

Смерть: Весьма уместно. Не правда ли?

Смерть и Рыцарь склоняются над доской. После недолгих раздумий Антоний Блок делает ход королевской пешкой. С королевской же пешки идет и Смерть.

Улегся утренний ветер. Море успокоилось, вода молчит. Солнце выступает из дымки, накаляется добела. Чайки застыли в пустоте под черной тучей. Снова палит зной.

Оруженосец Йонс разбужен пинком в зад. Он открывает глаза, хрюкает, как свинья, широко зевает. Вскакивает, садится на коня, втаскивает тяжелый вьюк на седло.

Конь Рыцаря медленно ступает прочь от моря, в прибрежный лес, потом вверх, к дороге. Рыцарь делает вид, будто не слышит утренних молитв своего оруженосца. Скоро Йонс его догоняет.

Йонс (поёт):

Лежать у шлюхи промеж ног

Всю жизнь, похоже, я бы мог

Он останавливается, глядит на хозяина, но Рыцарь не слышал его песни, либо прикинулся, что не слышал. Йонс, раздраженный жарой, ещё пуще надсаживается.

Йонс (поет):

Всевышний бог, сдается мне,

Меня не слышит в вышине.

А братца-сатану я сам

Встречал не раз и там и сям

Йонс наконец привлек внимание Рыцаря. Он умолкает. Рыцарь, конь Рыцаря, конь Йонса и сам Йонс все эти песни наизусть знают. На долгих пыльных дорогах из Святой земли лучше они не сделались.

Скачут по широкой, во весь окоем, вересковой пустоши. Ниже в белом блеске утра искрится море.

Йонс: Во Фэрьестаде всё о дурных знаменьях толкуют и ужасах всяких. Ночью два коня взаимно сожрали друг друга, на кладбище могилы разверзлись и повсюду валяются бренные останки. А вчера вечером в небе сразу светило четыре солнца.

Рыцарь не отвечает.

Совсем близко скулит тощий пес, он на брюхе подползает к хозяину; тот сидя спит под палящим солнцем. Черной тучей висят у него над плечами и головой мухи. Несчастный пес скулит без передышки и, лежа на брюхе, виляет хвостом.

Йонс спешивается, идет к спящему. Йонс окликает его учтиво. Не получив ответа, он подходит к нему, чтоб растолкать, тянется к его плечу, но тотчас отдергивает руку. Незнакомец валится навзничь, и Йонс видит лицо. Это мертвец. Пустые глазницы, белый оскал.

Йонс снова вскакивает в седло, догоняет хозяина. Прикладывается к бурдюку, потом протягивает его хозяину.

Рыцарь: Ну что, показал он тебе дорогу?

Йонс: Не то, чтобы показал.

Рыцарь: Что же он сказал тебе?

Йонс: Ничего.

Рыцарь: Он что — немой?

Йонс: Нет, хозяин, немым я его не назвал бы. Он, напротив, того, очень даже красноречив.

Рыцарь: О?

Йонс: Ещё как красноречив. Только вот беда, уж про очень грустные дела он мне поведал.

Йонс (поёт):

Сегодня бодр и всем хорош,

Ты завтра кормишь червячков,

Судьбы-злодейки закон таков,

И от нее ты не уйдешь.

Рыцарь: Тебе непременно надо петь?

Йонс: Нет.

Рыцарь протягивает своему оруженосцу кусок хлеба и таким образом на время добивается его молчанья. Солнце печет нещадно, по лицам обоих стекает пот. Вокруг лошадиных копыт столбом стоит пыль.

Скачут мимо бухты, мимо зеленеющих рощ. Вот в тени раскидистых деревьев стоит крытый пестрой мешковиной фургон. Где-то неподалеку ржет лошадь, и конь Рыцаря ей отвечает ржаньем. Двое наших странников не останавливаются отдохнуть под тенью деревьев, но продолжают путь, пока не исчезают за поворотом дороги.

Юф-фигляр сквозь сон слышит голос своей лошадки и ответное ржанье. Он бы и дальше спал, но в фургоне душно. Солнечные лучи, пробивая мешковину, набрасывают световую штриховку на лицо его жены. Миа безмятежно и крепко спит, как и годовалый их сынок Микаэль. Рядом громко храпит мужчина в возрасте, — Юнас Скат.

Юф вылезает из фургона. Под раскидистыми деревьями ещё лежит спасительная заплатка тени. Юф набирает в рот воды, полощет горло, потягивается и заводит беседу со своей тощей клячей.

Юф: С добрым утречком. Позавтракала? Сам-то я траву есть не привычен, вот беда. А то б научила, а? Дела у нас неважные. Здешний народ, видно, мало понимает в искусстве.

Вот он поднял с земли шары и начинает медленно их подбрасывать. Потом становится на голову, кудахчет курицей. Вдруг он осекся. Сел с совершенно потрясенным лицом. Ветер чуть колышет деревья. Листья дрожат, по ним идет тихий шорох. Нежно клонятся цветы и трава, где-то долгой трелью зашлась птица.

Лицо Юфа расплывается в улыбке, на глазах у него слёзы. Он сидит, ошалелый, а кругом тихо шелестит трава, и пчелы и бабочки жужжат над его головой. Поёт и поёт невидимая птица.

И вдруг ветер улегся, птица умолкла. Улыбка сошла у Юфа с лица, цветы поникли от зноя. Снова тихо переступает, пощипывает траву старая кляча Юфа и хвостом отгоняет мух.

Юф приходит в себя. Бросается в фургон, расталкивает жену.

Юф: Миа, проснись. Проснись! Миа, что я видел! Что я тебе расскажу!

Миа просыпается, в испуге садится. — Что такое? Что случилось?

Юф: Послушай, Миа. Мне было виденье. Нет, даже не виденье. Все было на самом деле, ей-богу.

Миа: Ах, опять тебе было виденье?

В голосе у нее ласковая насмешка. Юф трясет головой и хватает жену за плечи.

Юф: Но я же видел её!

Миа: Кого? Кого ты видел?

Юф: Пречистую Деву Марию.

Волнение Юфа наконец передается жене. Она понижает голос.

Миа: Ты её правда видел?

Юф: Да, она была совсем рядом, дотронуться можно. В золотой короне и в синем платье с золотыми цветами. Босая, а руки маленькие, смуглые, и она держала младенца и учила его ходить. А потом увидела, что я на нее смотрю, и улыбнулась мне. Тут у меня на глазах выступили слёзы, а когда я их утер, она уже исчезла. И так сделалось тихо на земле и на небе. Ты понимаешь…

Миа: Ну и мастер ты сочинять!

Юф: Вот, ты мне не веришь! Но всё это было, было на самом деле, в жизни, не так как всегда в жизни бывает — иначе.

Миа: Может, это так же было в жизни, как в тот раз, когда Дьявол на твоих глазах красил в красный цвет наши колеса и работал хвостом вместо кисточки?

Юф (смутившись): Ну, чего ты всё про то поминаешь.

Миа: А потом у тебя под ногтями оказалась красная краска.

Юф: Ну, тогда-то я, может, и выдумал. (С жаром.) Я тогда это всё нарочно рассказал, чтобы вы в другие мои виденья  поверили. Которые настоящие. Которые я не выдумал.

Миа (строго): Ты бы поосторожней со своими виденьями. А то люди ещё подумают, будто ты полоумный. И ведь зря. Пока, во всяком случае, я за тобой ничего такого не замечала. Хотя — кто тебя знает.

Юф (сердится): Я не просил, чтоб мне были видения. Не моя вина, если я слышу голоса, если мне является Пресвятая Дева, если черти и ангелы ценят мою компанию.

Скат (садится): Сказано вам или нет, чтоб давали мне выспаться по утрам? Добром просил, Христом-богом молил — всё без толку! Слышите вы, наконец, — заткнитесь!

Он яростно вращает глазами, но переворачивается на другой бок и тотчас продолжает свой храп с того самого места, на котором прервал его. Миа и Юф почитают за благо вылезти из фургона. Они садятся на большой ящик. Микаэль, совершенно голый, отчаянно вертится у матери на руках. Юф жмется к жене. Он притих, и вид у него снова ошеломленный. С моря дует ветер — горячий, сухой.

Миа: Дождика бы. Все иссохло. Зимой нам есть нечего будет.

Юф (зевая): Выживем.

Он произнес это с улыбкой, небрежно. Потягивается и улыбается, довольный.

Миа: Я хочу, чтоб у Микаэля жизнь была лучше, чем у нас.

Юф: Микаэль будет великим акробатом. Или жонглером, которому удастся единственный невозможный трюк.

Миа: Интересно, что за трюк?

Юф: Чтоб один мяч неподвижно повис в воздухе.

Миа: Но это же невозможно!

Юф: Для нас невозможно — да только не для него.

Миа: Опять ты со своими мечтаньями.

Она зевает. Припекает солнце, снова её клонит в сон, и она вытягивается на травке. Юф устраивается рядом и обнимает жену за плечи.

Юф: А я песенку сочинил. Ночью, пока не спал. Хочешь — спою?

Миа: Спой. Очень интересно.

Юф: Только я сперва сяду.

Садится по-турецки, театрально взмахивает руками и громко поёт.

Юф:

В сирени птица-красота

Сладкою песнею

Славит господа Христа

На всю поднебесную.

Прекращает пенье, с тем, чтобы выслушать восторги своей жены.

Юф: Миа! Ты спишь?

Миа: Чудесная песенка.

Юф: Да я же ещё не кончил.

Миа: Я заметила. Но я, наверное, ещё чуть-чуть посплю. Конец ты мне споешь отдельно.

Юф: Только и знаешь спать.

Юф слегка обижен. Он переводит взгляд на сына, но Микаэль, сунув в рот палец, тоже безмятежно спит на травке. Из фургона вылезает Юнас Скат. Он зевает, он безумно утомлен, он не в духе. В руке у него — грубая маска Смерти.

Скат: И это — маска для артиста? Не расщедрись так святые-отцы — я бы им сказал — нет уж, слуга покорный.

Юф: Ты будешь Смерть играть?

Скат: Подумать только — эдакой дрянью стращать честной народ до помрачения ума.

Юф: А когда нам выступать?

Скат: В Эльсиноре, на престольный праздник. Прямо на паперти играть будем. Ей-богу.

Юф: Может, лучше бы что неприличное показать? И людям радости больше, и самим веселее.

Скат: Болван. Говорят, в стране какая-то страшная болезнь, и попы перед неминучей скорой, смертью толкуют про разные духовные муки.

Миа проснулась, она нежится, лежа на спине, сосет былинку и с улыбкой глядит на мужа.

Юф: А у меня роль какая?

Скат: Тебе, как ты есть дурак, положено играть Душу Человеческую.

Юф: Ну, это неинтересная роль.

Скат: Кто у нас роли раздает? Кто у нас главный в труппе? Можно спросить?

Скат, осклабясь, держит перед собой маску и торжественно декламирует: «Запомни, несчастный. Жизнь твоя висит на волоске. Дни твои сочтены». (Своим обычным голосом.) Ну как, понравлюсь я в таком снаряженье красоткам? Успех обеспечен? Нет, нет и нет! Ведь я уже мертвый.

Мрачно бормочет что-то, бросается в фургон. Юф сидит, подавшись вперёд. Миа лежит на траве с ним рядом.

Миа: Юф!

Юф: Что такое?

Миа: Нет, ты сиди тихо. Не шевелись.

Юф: Да что такое?

Миа: Ни слова.

Юф: Я нем, как могила.

Миа: Ш-ш! Я тебя люблю.

Зной окутал серый каменный храм странной белой дымкой. Рыцарь спешивается, входит. Йонс, стреножив коней, медленно идет за ним следом. Взойдя на паперть, он останавливается как вкопанный. Направо от входа — большая, ещё не законченная фреска. На грубо сколоченной лестнице сидит Богомаз в испятнанной красками одежде и красном колпаке. Одна кисть у него во рту, другой он выводит среди многих других лиц маленькое перепуганное человеческое лицо.

Йонс: И что это должно означать?

Богомаз: Пляску Смерти.

Йонс: Вот этот и есть Смерть?

Богомаз: Да. Пляшет со всеми вместе.

Йонс: И охота тебе эдакую чушь малевать?

Богомаз: Хочу людям напомнить про то, что им умирать придется.

Йонс: Ну, счастливей они от этого не станут.

Богомаз: А к чему вечно хлопотать, чтоб они стали счастливее? Иной раз их и постращать невредно.

Йонс: А они закроют глаза, да и смотреть не будут на твое художество.

Богомаз: Ещё как будут смотреть, уж ты мне поверь. Череп, поди, даже бабы голой приманчивей.

Йонс: Но если ты их напугаешь…

Богомаз: Они призадумаются.

Йонс: А если они призадумаются…

Богомаз: Так ещё больше напугаются.

Йонс: И прямиком — к попам в лапы.

Богомаз: А это уж не моя забота.

Йонс: Ну да, твое дело нарисовать Пляску Смерти.

Богомаз: Моё дело нарисовать всё как есть. А потом все пускай что хотят, то и делают.

Йонс: А ведь как кое-кто будет тебя честить.

Богомаз: Да уж не без того. А я им тогда что-нибудь веселенькое изображу. Пить-есть тоже надо — пока чума не подцепит.

Йонс: Чума! Вот ужас!

Богомаз: Ты бы поглядел на язвы у тех в глотке, кто заболел. И тело всё иссыхает, и ноги — будто их дергает сумасшедший кукольник, вот вроде как у этого, которого я нарисовал.

Он показывает кистью. Йонс видит: маленький человечек — в корчах на траве; вверх устремлен обезумевший взор, полный боли и страха.

Йонс: Какая мерзость!

Богомаз: Ещё бы не мерзость. Он язвы расковыривает, руки кусает, жилы себе ногтями раздирает, кричит на всю округу. Страшно тебе, поди?

Йонс: Мне? Страшно? Да ты меня не знаешь. А это ещё что за пакость ты тут изобразил?

Богомаз: Всего чудней, что эти бедняги считают свои муки наказанием божьим. Целые толпы этого народа, себя называя рабами греха, бродят по земле и бичуют себя и других во славу Господню.

Йонс: Да что ты? Сами себя секут?

Богомаз: Да, жуткое зрелище. Я уж в канаву лезу, как их завижу.

Йонс: У тебя горячительного не найдется ли? Весь день одну воду хлещу, изжаждался, как верблюд в пустыне.

Богомаз: Ага, всё же я тебя напугал!

Йонс садится рядом с Богомазом, тот протягивает ему чарку.

Рыцарь опустился на пол перед малым алтарем. Вокруг темно и тихо. Здесь прохладно и пахнет сыростью. Каменные глаза святых смотрят на него со стен. Лицо Христа запрокинуто, рот раскрыт, будто в мучительном вопле. Намалеванный на парусном своде мерзкий бес жадно охотится за жалкой душой. Рыцарь слышит шорох в исповедальне и приближается к ней. На секунду за решеткой, не видное Рыцарю, мелькнуло лицо Смерти.

Рыцарь: Я хотел бы открыть всё без утайки, но у меня так пусто на душе.

Смерть не отвечает.

Рыцарь: Эта пустота зеркалом стоит перед моим лицом. В нём я вижу себя, и сердце во мне переворачивается от омерзенья и страха.

Смерть не отвечает.

Рыцарь: Безразличие моё к людям отделило меня от их среды. Я живу в мире призраков. Я в плену своих фантазий и снов.

Смерть: Умирать, однако, не хочешь.

Рыцарь: Нет, хочу.

Смерть: Чего же ты ждешь?

Рыцарь: Я хочу знания.

Смерть: Гарантий захотел?

Рыцарь: Назови как угодно. Отчего бог так жестоко непостижим нашим чувствам? Отчего надо ему скрываться за дымкой невнятных посулов и невидимых чудес?

Смерть не отвечает.

Рыцарь: Как поверить верующим, когда и себе-то не веришь? Что будет с нами, с теми, кто хочет верить, но не может? И что будет с теми, кто и не хочет и не умеет веровать?

Рыцарь умолкает и ждет ответа, но никто не говорит, никто не отвечает. Совершенное молчание.

Рыцарь: Отчего я не в силах убить в себе бога? Отчего он больно, унизительно продолжает жить во мне, хоть я его кляну, хочу вырвать его из своего сердца? Отчего вопреки всем вероятиям он издевательски существует и я не могу от него избавиться? Ты меня
слышишь?

Смерть: Да, я слышу тебя.

Рыцарь: Я хочу знания, — не веры, не допущения, но знания. Я хочу, чтобы бог протянул мне свою руку, открыл мне своё лицо, заговорил со мною.

Смерть: Но он молчит.

Рыцарь: Я взываю к нему во тьме, но часто мне кажется, будто там и нет никого.

Смерть: Возможно, там никого и нет.

Рыцарь: Но тогда вся наша жизнь — один бессмысленный ужас. Нельзя жить перед лицом смерти, сознавая, что всё на свете — ничто.

Смерть: Большинство живет, не задумываясь ни о смерти, ни о бренности существования.

Рыцарь: Но в один прекрасный день им придется дойти до края и заглянуть во тьму.

Смерть: О, в тот день…

Рыцарь: Мы создаем образ собственного страха, и кумир этот мы нарекаем богом.

Смерть: Ты, однако, мучишься…

Рыцарь: Нынче утром я видел Смерть. Мы начали шахматную партию. Она отложена. Отсрочка мне нужна для одного дела.

Смерть: Какого же?

Рыцарь: Вся моя жизнь до сих пор была погоней за тщетой, слепым блужданьем, пустозвонством. Я признаюсь в этом без горечи. Точно такою жизнью живут многие. Но отсрочку свою я хочу употребить на осмысленный и важный поступок.

Смерть: И для этого ты играешь в шахматы со Смертью?

Рыцарь: Мой противник — испытанный игрок, но я не потерял пока ни одной пешки.

Смерть: И как же ты надеешься его обыграть?

Рыцарь: У меня готова одна комбинация коня и слона, которой он пока не распознал. Следующим ходом я разбиваю его фланг.

Смерть: Запомним.

На миг лицо Смерти показывается за решеткой исповедальни и тотчас исчезает.

Рыцарь: Обман, предательство! Но мы ещё повстречаемся, я найду новый выход!

Голос Смерти: Мы повстречаемся на постоялом дворе. Там мы продолжим игру.

Рыцарь поднимает руку и разглядывает в солнечном луче, льющемся сквозь крошечное оконце.

Рыцарь: Вот моя рука. Вот я ею двигаю, слышу, как в ней бьется кровь. Солнце стоит в вышине, а я, Антоний Блок, играю со Смертью в шахматы.

Сжимает кулак и подносит к виску.

Йонс и Богомаз тем временем напились и приятно беседуют.

Йонс: Мы с хозяином были в чужих краях и вот только вернулись. Тебе это понятно, художник от слова худо?

Богомаз: Крестовый, значит, поход.

Йонс (он пьян): Именно. Десять лет мы торчали в Святой земле, и змеи нас жалили, звери жрали, поганые кромсали, вино нас губило, бабы нас награждали вшами, вши нас ели, нас трясла лихорадка — и всё это мы терпели во славу Господню. Крестовый поход — такая чушь, до какой только и мог додуматься самый отъявленный идеалист. А вот про чуму ты страшно рассказывал.

Богомаз: Да, уж куда страшней.

Йонс: Эх ты, господи. Как ни поворотись, задница всегда сзади. Глубокая истина.

Богомаз: Задница всегда сзади, задница сзади — да, святая, истинная правда.

Йонс рисует фигурку, которая должна изображать его самого.

Йонс: Вот вам оруженосец Йонс. Смерти он не боится, бога не стыдится, над собой потешается, на девок зарится. И живет он в своем собственном мире, и это мир Йонса-оруженосца, и никому его не понять, кроме Йонса, и всем он кажется глупым, да и Йонсу самому тоже, и богу на него чихать, а дьяволу плевать.

Мимо идет Рыцарь, он окликает своего оруженосца и выходит на солнечный свет. Йонс не без труда спускается по ступеням.

У стены храма четверо солдат и монах заняты тем, что сажают в колодки женщину. У нее бледное, почти детское лицо, голова недавно обрита, костяшки пальцев разбиты в кровь. Глаза у нее широко раскрыты, но вряд ли она что-нибудь видит.

Йонс и Рыцарь останавливаются и молча наблюдают эту сцену. Солдаты работают быстро и споро, но, видимо, со страхом и отвращением. Монах по требнику что-то бубнит. Потом один солдат берет деревянную бадью и начинает размазывать кровавое месиво по стене храма и вокруг колодницы. Йонс зажимает нос.

Йонс: Ну и смердит твое варево. Это ещё зачем?

Солдат: Она была в плотских сношениях с Нечистым.

Он шепчет это Йонсу, размазывая липкую массу по стене, и в глазах у него ужас.

Йонс: И вот она в колодках.

Солдат: Её-то поутру сожгут на краю прихода. А нам надо отогнать Дьявола подальше.

Йонс (зажимая нос): С помощью эдакой вони?

Солдат: Самое верное средство: кровь и желчь большого черного пса. Дьявол этого запаха не выносит.

Йонс: Я тоже.

Йонс идет к своему коню. Рыцарь всё стоит и глядит на девушку. Она почти ребёнок. Медленно она переводит на него взгляд.

Рыцарь: Ты видела Дьявола?

Монах прерывает своё бормотанье и поднимает глаза от книги.

Монах: Не надо с ней заговаривать.

Рыцарь: Неужто это так опасно?

Монах: Сам я не знаю, но говорят, она виною постигшей нас чумы.

Рыцарь: Понимаю.

Он кивает устало, идет прочь. Девушка начинает стонать, будто мучимая кошмаром. Долго ещё несутся следом за двумя всадниками её страшные крики.

Солнце висит высоко в небе огненным шаром. Бурдюк опустел, и Йонс поглядывает, где бы его наполнить.

Вот они приближаются к ряду жалких домишек на лесной опушке. Йонс стреножил коня, взвалил на спину бурдюк и направился по тропке к ближнему дому. Как всегда, он ступает легко и почти беззвучно. Дверь отворена. Йонс мешкает на пороге, но, никого не видя, входит. Тут совсем темно, и Йонс спотыкается обо что-то мягкое. Смотрит вниз. Подле белой печи ничком лежит женщина.

Слышатся тихие, неуверенные шаги. Йонс прячется за дверью. С чердака по лестнице спускается кто-то. Плотный, кряжистый. Глаза черные, лицо бледное, отечное. Одежда добротная, но грязная и потрепанная. На плече мешок. Озирается, проходит в смежную комнату, склоняется над постелью, что-то сует в мешок, крадется, заглядывает на полки, ещё что-то нашаривает и сует в мешок.

Потом снова выходит в комнату с печью, склоняется над мертвой и осторожно стягивает у нее с пальца кольцо. В дверях появляется молодая женщина. Остановилась, смотрит на незнакомца.

Равал: Ну, и что ты на меня так уставилась? Да, я мародерствую. Прибыльное дело по нынешним временам.

Девушка хочет убежать.

Равал: В деревню бежишь? Донести? Ничего у тебя не выйдет. Теперь каждый — спасай свою шкуру. Вот так.

Девушка: Не трогай меня.

Равал: И не вздумай кричать. Никто тебя тут не услышит, ни бог, ни человек. Ничего удивительного.

Медленно закрывает за нею дверь. В душной комнате стало почти совсем темно. Зато отчетливо выступает фигура Йонса.

Йонс: Узнаю тебя, хоть и давненько мы не видались. Тебя зовут Равал, ты учился богословию в Роскильде, Doctor Mirabilis, Coelestis et Diabilis.

Равал смущенно усмехается и озирается.

Йонс: Ведь я не обознался?

Девушка замерла.

Йонс: Ведь это ты десять лет назад втравил моего хозяина в наш прелестный крестовый поход во Святую землю?

Равал озирается.

Йонс: Что-то вид у тебя неважный. Или живот схватило?

Равал тревожно усмехается.

Йонс: Вот гляжу я на тебя и начинаю понимать, за что нам достались эти жуткие десять лет. Жизнь у нас чересчур хорошая была, чересчур мы были, видишь ли, собой довольны. Вот господу и вздумалось нас наказать. И наслал он на нас тебя, чтоб ты выблевал свою благочестивую отраву на моего бедного хозяина.

Равал: Я поступал по чистой совести.

Йонс: Ну, а теперь-то ты образумился? А? Я вижу, вором стал. Это ремесло мерзавцу куда больше к лицу, да оно и прибыльней. Так, что ли?

Ловко вышибает нож из руки у Равала, даёт ему пинка, тот валится на пол. Йонс собирается его прикончить. Вдруг Девушка кричит. Йонс распрямляется. Он делает рукой великодушный, широкий жест.

Йонс: Ради бога. Я не кровожадный.

Склоняется над Равалом.

Равал: Не надо меня бить.

Йонс: Да разве же, доктор, я посмею тебя тронуть. Но запомни: в другой раз мне не попадайся — лицо клеймом разукрашу, как вору и положено. (Распрямляется.) А ведь пришел-то я бурдюк наполнить.

Девушка: Колодец у нас глубокий, там прохладная, свежая вода. Пойдем, я покажу.

Выходят вместе за порог. Равал ещё лежит несколько минут, потом медленно встает и озирается. Никого не увидев, берет мешок и крадется прочь.

Йонс наполняет бурдюк. Девушка ему помогает.

Йонс: А где мать с отцом?

Девушка: Из нашей деревни все ушли. Кто не умер — все сбежали. Брат ещё с войны не вернулся. А как тебя зовут?

Йонс: Имя моё — Йонс. Малый я добрый и поговорить не дурак, все помышления мои чисты, поступки благородны.

Девушка: Ой, какие у тебя глаза!

Йонс: А уж особенно я добр с молодыми женщинами и девицами. С ними-то моей доброте прямо удержу нет.

Облапил её, пытается поцеловать, она вырывается. Мгновенно он теряет к ней всякий интерес, вскидывает на плечо бурдюк, треплет её по щечке.

Йонс: До свиданья, девочка. Я б тебя ссильничал в два счета, да, между нами говоря, надоела мне такая любовь. Она как-то быстро приедается.

Добродушно смеется и уходит от нее прочь. Немного отойдя, оборачивается. Девушка всё ещё тут.

Йонс. А ведь мне, между прочим, не помешает домоправительница. Стряпать умеешь? (Девушка кивает.) Насколько мне известно, я пока ещё женат, но, судя по положению вещей, есть основания надеяться, что жена моя уже умерла. Так что мне требуется домоправительница. (Девушка не отвечает, но поднимается на ноги.) Э, к дьяволу! Пошли со мной. Я тебе жизнь спас, так что за тобой должок.

Она идет к нему, опустив голову. Не дожидаясь её, он идет к Рыцарю, который терпеливо ждет своего оруженосца.

Трактир расположен в восточной части провинции. Ползущая вдоль берега чума сюда покуда не добралась.

Актеры поставили свой фургон под деревом на дворе трактира. Они пестро разряжены и разыгрывают фарс.

Зрители шумно обсуждают представление. Тут и купцы с жирными глянцевыми физиономиями, и портняжки, и мастеровые, и батраки, и работницы. На деревьях вокруг фургона сидит детвора.

Рыцарь с оруженосцем сели в тени возле трактира. Они попивают пиво, и глаза у них слипаются от полуденного зноя. Девушка из заброшенной деревни спит, устроясь рядом с Йонсом. Скат бьёт в барабан, Юф играет на флейте, Миа танцует веселый танец. Все потеют под раскаленным солнцем. Вот танец кончился. Скат выходит вперёд и кланяется.

Скат: Благородные дамы и господа, благодарствуйте за внимание. А теперь, будьте так любезны, ещё постойте, либо на землю присядьте, потому что дальше мы вам покажем трагедию про жену неверную, мужа ревнивого и раскрасавца-любовника, а раскрасавец — это я.

Миа и Юф быстро переоделись и снова явились на подмостках. Раскланиваются перед публикой.

Скат: Это вот муж. А это жена. А теперь помолчите, господа хорошие, наша трагедия того стоит. Как я уже сказал, лично я — раскрасавец-любовник, и меня ещё нет на сцене. Так что я покуда пойду спрячусь за занавесом. (Утирает пот со лба.) Жарища адская. Видно, гроза будет.

Делает движение ногой, как бы подставляя Юфу подножку, приподнимает юбку его жены, своим видом дает понять, что увидел под нею сразу все блага мира, и исчезает за пестро разукрашенным занавесом.

Скат смотрится в блестящий таз, и, право же, он сейчас великолепен: голова в крутых кудрях, пышные, роскошные брови, серьги блеском соперничают со сверканием зубов, щеки пылают румянцем.

Он сидит в глубине фургона, раскачивает ногами и насвистывает.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: