Гуэрра Т., Феллини Ф. Амаркорд (3)

30 Июн

8

В Гранд-отеле и вокруг него работа в самом разгаре. Маляры красят оконные рамы, садовники поливают клумбы, горничные вытаскивают на балконы матрацы, чтобы проветрить их на солнышке. Снуют плотники с досками на плече, на террасе рабочие покрывают белой краской железные стулья, заржавевшие от соленого морского воздуха.В одном из кресел на террасе гостиницы сидит невысокий худощавый человек. Его волнистые волосы зачесаны от висков кверху, чтобы хоть немного скрыть сияющую на макушке лысину. Лицом он похож на англичанина: у него пышные, аккуратно подстриженные усы, которые он то и дело приглаживает пальцами, и молодящие его лицо, несмотря на морщины, светлые глаза с мягким, добрым выражением. Он говорит:
— Меня зовут Лалло. Я все лето не вылезаю из Гранд-отеля. Я, что называется, здесь завсегдатай. Зимой я служу в банке. Заместителем директора. А летом беру отпуск и провожу два месяца в Гранд-отеле. Официанты, бармен и весь персонал относятся ко мне весьма почтительно. Я окрестил Гранд-отель «старой дамой». Каждый год я прихожу сюда, как пчеловод к улью, собирать мед любви. Я дарю свою нежность и жду нежности в ответ. Я — единственный из жителей городка, кто посещает Гранд-отель. Правда, три года назад, зимой, сюда, говорят, наведалась Угощайтесь. Даже более того, именно в результате этого приключения, которое я лично считаю маловероятным, ее якобы и прозвали «Угощайтесь». Не знаю, известно ли вам это, но ее настоящее имя Нинола. Если верить слухам, дело было так…

На заднем сиденье длинной черной «диланды» сидят Угощайтесь и посланный за ней служащий муниципалитета, мужчина лет сорока. Машина не спеша едет по аллее, ведущей к морю. Холодный зимний вечер. Служащий что-то говорит жалобным просительным тоном. Угощайтесь слушает его слегка встревоженно.
— Нинола, ну постарайся, чтобы мы не ударили в грязь лицом. Князь — мужчина что надо. Когда увидишь, что дело идет на лад и он доволен, намекни ему, как бы между прочим, нам, мол, необходимо закончить строительные работы на побережье. Только он может нам помочь. Покажи свое воспитание, говори с ним не на диалекте, а по-итальянски, ведь это все-таки принц крови, а не какое-нибудь дерьмо собачье.

«Диланда» въезжает на набережную, сворачивает в ворота Гранд-отеля и останавливается у лестницы.

В сопровождении управляющего Угощайтесь пересекает гостиничный холл, где диваны еще упрятаны в белые полотняные чехлы, поднимается по ведущей на второй этаж широкой лестнице, идет по длинному коридору. Управляющий замедляет шаг перед номером, в котором остановился князь. Деликатно стучит, потом приоткрывает дверь и знаком приглашает Угощайтесь войти.
Когда она входит в комнату, взгляд ее прежде всего привлекает потолок — очень высокий, лепной. Комната большая, с огромной постелью под балдахином; у другой стены — широкий диван; белая мебель покрыта лаком.

Потом Угощайтесь замечает и князя. Он стоит у окна спиной к двери. Это высокий, худой господин в визитке. Угощайтесь подходит к постели. Она настолько взволнована, что не может даже как следует раздеться. Спускает чулки, еще не разувшись, снимает трусики, прежде чем снять платье. Однако, сбросив наконец одежду, она вытягивается на постели, не забывая покрасивее расправить на подушке волосы, и охрипшим от волнения голосом обращается к князю:
— Ваше высочество, угощайтесь!..

Мы вновь видим Лалло, который невозмутимо и бесстрастно продолжает:
— Я-то не слишком верю этой истории. Как не верю и всему тому, что рассказывает Заклинатель Змей. Он, как известно, прирожденный враль. За выдумкой в карман не полезет. Но зимой я люблю послушать его вранье — все-таки время коротаешь… Правда, два года назад сюда действительно приезжал эмир со своими тридцатью наложницами. Это я видел собственными глазами.
Лалло рассказывает, и вызванное его словами воспоминание оживает.

Мы видим, как через большие стеклянные двери, ведущие в полутемный холл Гранд-отеля, входит эмир, за которым подпрыгивающей походкой следуют одна за другой тридцать закутанных в белые покрывала женских фигур. Весь персонал гостиницы, выстроившись по стенам холла, низко кланяется.

Эмир с двумя телохранителями, громко хлопая в ладоши, сгоняют женщин, как кур, к дверям лифтов.
Лалло продолжает свой рассказ:
— Правда и то, что каждую ночь эмир собственноручно запирал на ключ двери всех тридцати комнат. До сих пор все соответствует действительности, но дальше рассказ Заклинателя трещит по всем швам…

Выходящий на море фасад Гранд-отеля. Все окна освещены, и в каждом окне силуэт закутанной в покрывала восточной красавицы.

Снизу, с набережной, Заклинатель Змей — тщедушный, маленький, кое-как одетый человечек с хитрыми глазками и сигаретой в зубах — с жадностью глядит на всех этих женщин.

Вдруг из одного окна, потом из другого, третьего спускается вниз что-то белое. Это свернутые жгутом простыни. Заклинатель Змей быстро карабкается вверх по одной из этих веревок, проникает в комнату, и взору его открывается постель, на которой уже распростерлась совершенно обнаженная наложница эмира. Лица ее не видно, ибо его скрывает чадра. Заклинатель приподнимает чадру и видит под ней арабское лицо дивной красоты. Он бросается на постель, даже не дав себе труда раздеться.

Потом спускается по скрученной простыне и карабкается вверх по другой.

Заклинатель влезает в окно второй комнаты, где ведет себя так же, как и в первой. Вновь спускается на землю и лезет в третью комнату…

Опять перед нами Лалло. Он говорит:
— Заклинатель уверяет, что в ту ночь, не разбирая, где красотка, где дурнушка, он побывал в двадцати восьми комнатах! Вот тут-то враль и попался! Ведь даже я в мои лучшие времена за ночь мог посетить не более семи… комнат, что уже является европейским рекордом… Нет, если хотите знать правду, то я вам скажу другое: «старая дама» раскрывает свои объятия только вашему покорному слуге. Я занимаю свой пост, как только здесь начинают приводить все в порядок перед летним сезоном…

Коридорные расстилают дорожки. Горничные снимают белые чехлы, закрывающие диваны и кресла, кисею, которой, подобно сетке от комаров, укутаны свисающие с потолка люстры.

Мы видим, как к подъезду один за другим подкатывают роскошные лимузины. Мягко хлопают их дверцы.
Лалло вполголоса комментирует:
— Это сплошь «изотта-фраскини», «альфа-ромео»… А вот «мерседес-бенц»… видите эмблему на радиаторе?

Вносят пестрящие гостиничными наклейками чемоданы прибывших. Сидя на диване в холле, Лалло рассматривает одну за другой проходящих к лифту женщин и провожает их томным взглядом.

Потом поднимается и выходит на террасу, уставленную столиками, за которыми уже сидят разодетые, надушенные дамы. Бразильский оркестр начинает играть румбу. Несколько пар танцует между столиками. Лалло в сторонке потягивает фруктовый сок со льдом. Долго наблюдает за дамой, сидящей рядом с мужем. Обращаясь к нам, говорит:
— Вот эта — моя прошлогодняя любовь. Чешка.

Потом устремляет пристальный взгляд на другую даму, сидящую за столиком в одиночестве. Подходит к ней. Указывает на луну. Спрашивает на ломаном итальянском — так он обычно разговаривает с иностранцами:
— Луну видеть?
Женщина улыбается. Лалло подсаживается к ней и продолжает:
— Леопарди писать стихи. Вы знать Леопарди?
Женщина отрицательно качает головой и отвечает:
— Нет, я первый раз приехать в Италия.
— Данте Алигьери вот такой, а Леопарди такой.
И Лалло показывает: Данте повыше, а Леопарди пониже. Потом встает из-за столика, помогает даме подняться и жестом приглашает следовать за собой. Они удаляются в сторону набережной. Теперь на террасе почти все танцуют, хлопают пробки шампанского, кто-то гасит брошенную сигарету каблуком блестящего лакированного ботинка.

Вскоре Лалло возвращается с берега моря. Он один. Волосы у него слегка растрепаны. Он без стеснения, с оттенком нескрываемого удовлетворения делится с нами:
— Я люблю ее. И она тоже меня любит. Сегодня вечером она дала неоспоримые тому доказательства…

9

Бобо, еще не совсем проснувшись, вяло и неохотно причесывается. Раздается голос матери:
— Ты воду не пил?
— Не помню.
Кладет гребенку. Делает несколько шагов по комнате, надевает куртку.
— Как так не помнишь! Если пил, то ты не можешь идти на исповедь!
— Воду пить можно. Это есть нельзя.
— И воду нельзя… Не забудь сказать ему, что ты бандит и постоянно выводишь из себя родителей… и сквернословишь. Все, все скажи. Платок не забыл?
Бобо выходит из дома и затворяет за собой дверь. Ему до смерти надоели эти поучения, но вместе с тем он несколько смущен и испуган.

Вот он уже в коридоре, ведущем в ризницу. Навстречу ему идут две старушки с длинными свечами в руках. Он их пропускает, потом входит сам.

В ризнице вдоль стен высятся большие темные шкафы, украшенные резьбой. Подле деревянной скамьи стоит гипсовая статуя святого Людовика Гонзаги: святой держит в руке цветок лилии. Священник дон Балоза запирает ящик со свечами. Он говорит:
— Встань вон там.
И кивает на длинную скамью.

Бобо опускается на колени перед скамьей и крестится на стену, в которую чуть ли не уткнулся носом. Дон Балоза спрашивает:
— Как давно ты не исповедовался?
— С рождества.
— Ходишь ли ты к мессе по воскресеньям и на церковные праздники?
— Когда у меня была свинка, то не ходил.
— Чтишь ли отца и мать?

Бобо поднимает глаза от стены и поворачивает голову к подошедшему дону Балозе, который остановился у него за спиной.
— Я-то их чту, а вот они меня нисколечко. Если бы вы знали, как они меня лупят по башке!
— Значит, есть за что. Лжешь ли ты?
— Приходится.
— Пожелал ли ты когда-либо добра ближнего своего?
Бобо вновь отворачивается к стене.
— Да. Особенно плащ Жерди.
— Он тебе так нравится?
— Чертовски! То есть я хотел сказать — да. Очень! Он весь в металлических пряжках, как у полицейских в штатском из английских фильмов.
Дон Балоза улыбается, потом садится на скамью рядом с коленопреклоненным Бобо. Задумчиво глядя на него, спрашивает:
— Совершаешь ли ты нечистые поступки? Ты знаешь, о чем я говорю? Ведь всякий раз, как ты это делаешь, святой Людовик плачет!
Бобо косит глазом. Лицо его заливает краска стыда. В голове у него проносятся мысли, высказать которые он не решается: «Черта с два я тебе скажу! А сам-то ты никогда этим не занимаешься?»

Перед его мысленным взором предстает учительница Леонардис, которая пишет на классной доске, тряся своими тяжелыми грудями и извиваясь всем телом.

«Бьюсь об заклад, что и ты поглядываешь на буфера Леонардис. Да и на задницу Победы тоже…»

Он вспоминает памятник павшим в городском скверике. Бобо с приятелями не раз жадно созерцали мощные нагие чресла бронзовой Победы, которую взвалил себе на спину солдат-гигант.

Бобо смотрит на священника и говорит ему, правда, только про себя: «А на что мы, по-твоему, ходим смотреть, когда на святого Антония ты благословляешь всякую живность? На бараньи курдюки?»

Он вновь видит дона Балозу, благословляющего домашних животных по случаю праздника святого Антония. Перед церковью настоящее столпотворение: сюда приводят и приносят для благословения лошадей, кур, кроликов, ослов, овец, собак, кошек. Бобо и его товарищи исподтишка наблюдают, как крестьянки после окончания церемонии садятся на велосипеды и разъезжаются.

Кожаное седло, заостренное, словно морда какого-то животного, зарывается в юбку молодой крестьянки, и из-под туго натянутой ткани вдруг выступают пышные ягодицы. Вот другое седло проникает меж ляжек. И еще одно решительно впивается в мягкую плоть…

Мальчишки, вытаращив глаза, как зачарованные смотрят на этот щедрый фейерверк женских тел.

Однако перед глазами Бобо вновь стена над скамьей. Дон Балоза, твердо решивший от него не отступаться, по-прежнему рядом.
— Ну так как?
— Что?
— Сам знаешь что!
Бобо, изливая душу, продолжает свой внутренний монолог: «Ну как же удержаться, когда увидишь груди табачницы и ее глаза с поволокой, совсем как у Кэй Фрэнсис?»

Бобо представляет табачницу за прилавком. Огромный бюст, распирая тонкую блузку, выдается так далеко вперед, что едва не достигает покупателя. Бобо застыл и смотрит на нее как завороженный. Потом говорит)
— Одну сигарету — отечественную.
Табачница глухим, низким голосом, проникающим в самую душу, спрашивает:
— Экспортную?
У Бобо хватает сил лишь слабо кивнуть. Он прикрывает глаза, словно один звук ее голоса доставляет ему великое наслаждение. Он берет сигарету, выходит из лавки на улицу, где его, как всегда, ожидают приятели. Они обсуждают, сколько могут весить груди табачницы.
— Я думаю, килограммов сорок.
— Больше! Сорок каждая!
Бочка, спокойно и решительно направляясь к двери лавки, говорит:
— Пойду спрошу у нее самой.
И в самом деле подходит к прилавку и спрашивает:
— Извините, синьора, сколько весят ваши буфера?
Табачница швыряет ему в лицо горсть карамели, которую она зачерпнула из стоящей на прилавке банки.

При этом воспоминании Бобо, все еще стоящий на коленях, улыбается. Он поворачивается к дону Балозе и говорит:
— Однажды меня поцеловала девушка — взасос.
— Вот видишь, кое-что все же всплывает!
Бобо рассказывает, как однажды на окраинной улочке он повстречал Лисичку. Девушка никак не могла надуть велосипедную камеру. Он приладил трубочку ниппеля и принялся накачивать камеру. Вдруг Лисичка провела рукой по его волосам, потом повернула к себе его голову и впилась в рот, как впиваются медицинские банки…
— Я и не знал, что так целуются. А вы знали? — спрашивает он дона Балозу с видом сообщника.
— Здесь я задаю вопросы, а не ты. Продолжай.
Вновь уткнувшись носом в стену, Бобо рассуждает сам с собой: «Знаю я тебя, потом донесешь отцу, а он опять примется лупить меня по башке».

Теперь в его видениях настал черед Угощайтесь. Она входит в кинотеатр «Молния». Сумерки. Бобо замечает ее и через несколько минут входит следом. Поднимается на балкон.

Фильм уже начался, и струящийся из кинобудки дрожащий белый луч, в котором танцуют мириады пылинок, бросает неяркие отсветы на пустые ряды. Лишь в одном из кресел в середине балкона сидит Угощайтесь и, не спеша затягиваясь сигаретой, наслаждается своим любимым Гэри Купером, который в мундире северян скачет на экране.

Бобо сидит очень далеко от нее, в одном из первых рядов. Но он то и дело пересаживается на несколько мест, пытаясь к ней приблизиться. Сперва, стремительно перемещаясь назад, он оказывается в том же ряду, что и Угощайтесь; потом постепенно, кресло за креслом, он продвигается все ближе вдоль ряда, пока наконец не усаживается в соседнее с нею кресло.
Угощайтесь продолжает курить, не обращая на мальчика никакого внимания. Гэри Купер ухаживает в этот момент за дочерью полковника.

Бобо, взволнованный и разгоряченный, скосил глаза на приоткрывшиеся полные ляжки: юбка Угощайтесь вздернулась, собравшись в складочки на животе. Зажмурясь от страха, он протягивает руку и кладет ее на толстую ляжку, которую обхватывает резинка, как веревка — чайную колбасу.

Но Угощайтесь и теперь не обращает на это ровно никакого внимания. Изо рта ее спокойно, одно за другим, выплывают колечки дыма.

Бобо становится смелее, и его рука осторожно продвигается все дальше. Тогда Угощайтесь опускает свои огромные веерообразные ресницы, пристально глядит на руку Бобо, затем, медленно повернувшись к красному, взмокшему от волнения мальчишке, с добродушным любопытством спрашивает:
— Что ты там ищешь?
Бобо застывает, будто его хватил паралич. Медленно убирает руку, а потом, опустив плечи и весь сжавшись от стыда, покидает балкон кинотеатра.

Дон Балоза, сидящий на скамье в ризнице, наклоняется к Бобо. Он не отстает:
— Однако ты так и не сказал мне, занимаешься ты этим или нет. Я уверен, что занимаешься.
Бобо молча глядит на священника. Лицо у него усталое.

Статуя святого Людовика в ризнице церкви.
На лице Бобо написаны тоска и тревога, дон Балоза весь подался вперед; слушая исповедь, он то и дело вытирает лоб, глаза, набрякшие щеки.
— В наказание ты должен прочесть десять раз «Отче наш», пять раз «Богородице» и три раза «Славься в вышних».

Вечером того же дня мы встречаем Бобо на улице. Он проходит мимо присевшего на корточки человека, который, опустив железную штору лавки, продевает сквозь петли дужку замка. Бобо ускоряет шаг, словно боясь куда-то опоздать.

Но тут же замедляет шаг. Нерешительно, с несколько разочарованным видом, останавливается у табачной лавки и глядит на дверь. Железная штора опущена более чем наполовину, однако внутри виден свет. Значит, если он хочет купить свою ежевечернюю сигарету, еще можно попытаться. Он наклоняется посмотреть, что делается внутри.

Владелица табачной лавки перетаскивает из одного угла в другой мешок соли. Заметив краем глаза появившегося из-под железной шторы Бобо, она даже не удостоила его взглядом.
Мальчик несколько секунд стоит в нерешительности, не зная, просить ему сигарету или нет, потом бросается помочь табачнице.
Более того, он хочет перенести мешок сам, один.

Огромная грудь табачницы тяжело вздымается от напряжения. Она отталкивает Бобо от мешка.
— Не мешай, тебе его не поднять!
Бобо по-детски обижается.
— Как это — не поднять?! Да я могу поднять восемьдесят килограммов. Однажды я поднял даже своего папу.
Табачница, облокотившись на мешок, переводит дух.
— Кому другому расскажи.
Бобо не отрываясь смотрит на нее.
— А вы сколько весите?
— Понятия не имею.
— Вот увидите, я и вас подниму.
Бобо краснеет, с него градом катится пот, тем более что табачница, оторвавшись от мешка, идет опустить до конца штору. Дразнящим, но в то же время снисходительным тоном она говорит:
— А ну, посмотрим.
Бобо подходит к женщине, обхватывает руками ее необъятные, упругие бедра и, собравшись с силами, приподнимает ее.
Табачница взвизгивает от изумления и испуга. Бобо медленно опускает женщину на пол, упиваясь прикосновениями ее скользящего вниз трепещущего тела к его горячей щеке. Задыхаясь, он говорит:
— Спорим, я подниму вас еще раз?
И, не ожидая ответа, вновь поднимает толстуху. Теперь его возбуждение передается и женщине. Когда он еще держит ее на весу, она проводит рукой по волосам мальчика и шепчет:
— Не надо, ты весь вспотел…
Но Бобо, делая еще одно страшное усилие, вновь отрывает табачницу от пола. Теперь уже сама женщина его провоцирует:
— Бьюсь об заклад, больше тебе меня не поднять!
И тогда Бобо, весь в поту, тяжело дыша, как загнанный осел, вновь принимается поднимать ее — поднимает и опускает, поднимает и опускает — целых пять раз!

Наконец он выдыхается: эта навалившаяся на лицо тяжесть душит его.
— Мне не вздохнуть… я не могу… вздохнуть…

Табачница, раздосадованная, подталкивает мальчика к двери.
— Иди, иди… мне пора закрывать…
Потом, словно уже обо всем позабыв, спрашивает:
— Так что ты хотел? Отечественную?
Заходит за прилавок, берет сигарету и протягивает ее Бобо.
— Вот, держи, я тебе ее дарю.
Бобо берет сигарету; он еле переводит дух, не может вымолвить ни слова. Подходит к железной шторе, нагибается, чтобы поднять ее, но у него не хватает сил.
— Не могу.
Табачница, тоже подойдя к выходу, берется за ручки, легко приподнимает штору на полметра и выталкивает из лавки Бобо. Он еще не пришел в себя, тяжело переводит дыхание, колени дрожат. Медленно бредет он вдоль стены, держа перед собой сигарету, словно это свеча.

10

Под раскаленным добела небом плывет в мареве набережная, расплывается гигантская глыба Гранд-отеля, плывет в слепящем зное мол, в мясных рядах пляжа расплываются фигуры купальщиков.
Асфальт плавится. На набережной — вдавлины от лошадиных копыт и длинный след велосипедной покрышки.
Необъятная поверхность моря дымится.

На Муниципальной площади ни намека на тень. Лишь скользит по камням крошечная тень голубя. Фонтан пересох. Главная улица словно вымерла. Все окна закрыты ставнями.
В витрине фотографии «Четыре времени года» теперь выставлен другой портрет Гэри Купера. Лицо у него потное, на голове кепи Иностранного легиона.

У дверей Коммерческого кафе стоя спит официант. Вдоль стены, высунув язык, трусит собака.
Внутри собора чуть прохладней. Дон Балоза сидит на скамье спиной к алтарю, опустив руки на колени, и ловит ртом свежий воздух из распахнутой двери ризницы.
Владелец кинотеатра «Молния» Рональд Колмен, один-одинешенек в пустом партере, уставился в угасший экран.

Огромное дерево во дворе одного из больших, населенных беднотой домов отбрасывает на землю круглую тень. В густых ветвях дерева, укрывшись от солнца, спят несколько ребятишек.
Над древнеримскими стенами на окраине города, над раскаленными крышами домов, над белым от камней и высохшим до последней капли ложем реки стоит неумолчное гудение шмелей.

Вечером принадлежащий муниципалитету грузовик с большой овальной цистерной поливает Главную улицу. Группка прохожих, наверное одна семья, спасаясь от струй, испуганно жмется к стене дома. В руках у них свертки. Вот поливальная машина проехала, и семейство продолжает свой путь.

Из подъезда в переулке выходит другая группа. У этих тоже в руках кульки и сумки. Они явно торопятся, должно быть уезжают или боятся опоздать к назначенному часу.

Перед нами — синьор Амедео. Он приостанавливается и оборачивается на идущих позади жену, Бобо и его братишку. Как только они приближаются, он трогается дальше, опережая их на несколько шагов и как бы возглавляя это маленькое шествие.

Группами движутся в том же направлении и другие. Люди идут по мостовой во всю ширь улицы, торопятся, словно боясь отстать от остальных. Восемь мальчишек бегут гуськом, в затылок друг другу.

С окраины движется запряженная лошадью телега. На ней полно народу. Сзади, свесив ноги, сидит мужчина с чемоданом на коленях.

А вот шествует дон Балоза во главе группы школьников. Колонну замыкает монахиня.

Из выходящих на набережную улиц выплескиваются все новые и новые людские потоки. Некоторые остаются стоять у парапета. Другие спускаются по лесенке на пляж. У самого берега моря не протолкнуться.
Лодочник отталкивает от причала большой катамаран, полный пассажиров. По морской глади скользят и другие лодки — белые, перегруженные до предела.

На молу давка, шум, крики. Пришвартованный к молу баркас наполняется пассажирами. Среди них мы замечаем Адвоката. Он пристроился на корме, взгляд его устремлен на горизонт. В порту одна за другой отваливают от берега лодки и лодочки.

В маленькую гребную шлюпку садятся Бобо, его брат, мать и отец. На веслах — один из работающих у отца каменщиков, которого мы уже видели на стройке. Вдруг с одной из лодок падает в воду арбуз, и какой-то парень бросается за ним в море.

Рональд Колмен, хозяин «Молнии», изящно правя веслом, ведет катамаран с Угощайтесь и ее сестрами. Угощайтесь в легком открытом платье, которое она приподнимает, чтобы не замочить. Сестры ее в купальных костюмах.

В окнах Гранд-отеля полно иностранных туристов, не отрывающих глаз от моря. Даже на самом верху, на террасе, меж мавританских куполов гостиницы темнеют маленькие фигурки. И мы тоже как будто смотрим вместе с ними на морскую гладь откуда-то сверху, шарим по ней взглядом сквозь окуляр подзорной трубы, пока не упираемся в линию горизонта.

Это обозревает морские дали через установленную на треноге длинную подзорную трубу директор гимназии Зевс. Рядом с ним физик и синьорина Леонардис. По асфальтированной террасе между мавританскими куполами (они выложены какими-то чешуйчатыми пластинами, сплошь побитыми и в трещинах) бродят несколько иностранных постояльцев Гранд-отеля. Среди них мы узнаем чешку: на плечах у нее белая шаль, раздуваемая ветром; она то и дело прикрывает ею лицо. Директор Зевс беседует с учителем физики.
— В скольких километрах он пройдет?
— В восьми. Так мне сказали.
— А подзорная труба во сколько раз приближает?
— Эта подзорная труба сокращает расстояние в сорок раз. Таким образом, получается, что «Рекс» [итальянский трансатлантический лайнер, считавшийся при режиме Муссолини одним из символов его «могущества»] пройдет от нас всего в четырехстах метрах.
Директор разочарованно разводит руками.
— Ну, на расстоянии четырехсот метров я ничего не вижу!
— На земле или на море?
— А какая разница?
— Дело в том, что в открытом море видимость в десять раз выше по сравнению с тем же расстоянием на земле.
Директор Зевс крайне удивлен.
— То есть?
— То есть при помощи нашей подзорной трубы мы увидим «Рекс» в четырехстах метрах, но это все равно, как если бы он проходил в сорока!
Директор Зевс долго стоит, недоверчиво глядя на учителя физики, а потом обменивается взглядом с учительницей Леонардис, как бы желая поделиться с ней своими сомнениями.

В открытом море плывет человек. Это Дешевка. Он останавливается передохнуть и оглядеться. В километре от него, в открытом море целая флотилия лодок и катамаранов. Оттуда еле слышны какие-то крики. А берег теперь уже совсем далеко. С пляжа не доносится никаких звуков. Дешевка плывет дальше.

Большие и маленькие катамараны, баркасы, лодки, которые раньше бороздили необъятные морские просторы, стоят сейчас неподвижно, борт к борту, вытянувшись в длиннющий полукруг. Они слегка покачиваются на волнах.

Какой-то человек, сидя на борту переполненного баркаса, спрашивает Адвоката:
— Скажите, а сколько он, по-вашему, весит?
Адвокат обводит взглядом всех сидящих в ряд попутчиков, словно пытаясь угадать, кто из них его таинственный недруг. Не желая отвечать на трудный вопрос, он вновь устремляет взгляд к линии горизонта.

За него отвечает другой пассажир, стоящий возле каюты:
— Как два Гранд-отеля!
Задавший вопрос говорит соседу:
— А я думаю — больше. Как два Гранд-отеля плюс арка Юпитера.
— Добавь еще мою фигу, — отзывается сосед.

На носу сидит красавчик Джиджино Меландри со своей матерью — худой, томной дамой. Они нежно держатся за руки: мать хочет всем показать, что, когда сын с нею, он принадлежит только ей и ни одну женщину не удостоит даже взглядом.

Крупным планом мужское лицо. Это крестьянин, замкнутый и робкий. Он подыскивает слова, чтобы высказать свое мнение.
— А по мне, «Рекс»… — начинает он в замешательстве. — Не знаю, что и сказать…

Неподалеку беседуют несколько господ. Это люди уже немолодые, по виду банковские служащие.
— Теперь он плывет в Венецию, а потом вернется в Геную. А из Генуи отправится в Америку и впервые пересечет Атлантический океан.
— На этот рейс заказал себе билет Беньямино Джильи — он будет петь в «Тоске» в Метрополитен-опера.
В разговор вмешивается сидящий рядом рабочий в майке:
— Да будь у меня такой голос, как у Беньямино Джильи, я б куда хочешь поехал!

На одном катамаране разрезают арбуз. На другом тоже начали закусывать, запуская руки в бумажные кулечки.

Многие купаются. Среди купальщиков и Бобо. Он подплывает к катамарану Угощайтесь и, замерев между двумя его корпусами, любуется снизу мощными ляжками красотки, которые свисают с белых реечек сиденья.

Внезапно всеобщее внимание привлекает какой-то шум, доносящийся со стороны далекого берега. В последних лучах заходящего солнца к флотилии, застывшей в бесконечном ожидании, широкими кругами приближается маленькая моторка, оставляя за собой длинный пенистый след.
За рулем уже можно различить Шишку. Рядом с ним две молодые блондинки, с виду немки, а сзади восседает на голубой подушке Лалло — романтический завсегдатай Гранд-отеля; по морю от винта расходятся пышные усы морской пены. Лодка останавливается метрах в двадцати от остальных. Шишка выключает мотор. С катерка слышатся голоса, взрывы смеха.
Угощайтесь, пожалуй, с большим вниманием, чем другие, наблюдает за тем, что происходит на моторке, которая чуть покачивается на волнах, похожая на большую, неизвестно откуда прилетевшую чайку. С катера, словно звук выстрела, доносится негромкий хлопок. Там откупорили бутылку шампанского.

Какой-то тип, наблюдая за происходящим с борта рыбачьего баркаса, с изумлением констатирует:
— Шампанское!
И глотает слюнки, словно сам сделал глоток из бокала.

На заляпанной гудроном барже Заклинатель Змей и еще несколько человек едят мидий — берут их руками из стоящей перед ними большой глиняной миски и с жадностью высасывают. Заклинатель, оторвавшись от этого занятия, начинает свой рассказ:
— Меня животные любят так, как никого на свете… видно, запах у меня какой-то особенный… Вот вам один случай: в прошлом году я отправился в море на катамаране… Было, наверно, часа два пополудни. Вышел я в открытое море и остановился выкурить сигарету, как вдруг вижу — подплывает к самому борту дельфин и глядит на меня… На следующий день возвращаюсь на то самое место, тихонько свистнул, и дельфин тут как тут: высовывается из воды и кладет голову на борт… На третий день поглядел-поглядел на меня и вдруг говорит: «Мама!»
И, нимало не заботясь о том, верят ему или нет, Заклинатель принимается сосредоточенно высасывать очередную ракушку.

Дешевка доплывает наконец до лодок. Никто не обращает на него внимания, может, просто не замечают. Он хватается за борт ближайшей лодки, чтобы немного передохнуть.
Потом вновь пускается вплавь и кружит между лодок, словно кого-то ищет. Неожиданно катамаран Угощайтесь становится носом кверху. Она изо всех сил цепляется за сиденье, Рональд Колмен и сестры ползают по дну, а за спиной у них держится за борт Дешевка и изо всех сил тянет вниз. При этом он оглушительно хохочет.
— Прекрати, болван! Отпусти!
Дешевка разжимает руки, и катамаран, раза три сильно качнувшись, вновь обретает равновесие. Угощайтесь хватает весло и замахивается на Дешевку, но тот мгновенно исчезает под водой.

Море постепенно темнеет. Далекий берег угадывается лишь по цепочке светящихся точек.
Бобо с братишкой, перегнувшись через борт, вглядываются в черную морскую глубь, в которой сверкают, словно светлячки, мириады фосфоресцирующих рыбок.
Их отец любуется звездным небом. Взглянув на молчаливо сидящую рядом жену, он говорит, словно сам себе:
— Человек живет в своем городе и не замечает, что за столпотворение у него над головой! Вертятся миллионы таких шариков, как земной, и все они куда-то летят… Все, все вокруг куда-то летит… Летят Солнце, звезды, наша Земля, а значит, летим и мы… И тут говори не говори, а на самом-то деле все не так: идем мы или стоим на месте, как вот сейчас, мы все равно в то же время летим… Вот ведь, черт побери, какая штука! И как она только держится, эта махина? Возьмем, к примеру, меня: надо мне построить дом, что ж, дело нехитрое — берешь столько-то кирпичей, столько-то мешков извести… А в воздухе-то, скажи на милость, где ты положишь фундамент?! И подумать только, не какие-нибудь там игрушки, мелочь всякая… все тяжеленное, огромное… одной земли сколько… а не земля, так огонь… везде огонь, горит, пылает… пылает, черт его подери, миллионы лет, пылает себе и пылает… а мы вспыхиваем и гаснем, как спички… Миранда, тебе не холодно? Накинь что-нибудь на плечи. Хочешь мой пиджак?.. И нечего на это закрывать глаза… ну сколько мы можем еще протянуть — самое большее — десять, ну еще двадцать лет… Ты замечаешь, как быстро бежит время?..

На одной из лодок — дон Балоза с группой школьников и монахиня. Они молятся, и их приглушенные голоса сливаются в невнятное бормотание.
Одного мальчика укачало и рвет.

Вдруг раздаются звуки аккордеона. Все умолкают и прислушиваются.
Играет слепой по прозвищу Шарманщик; ему лет пятьдесят с лишним; черные очки, рыжеватые волосы, бледное, чуть перекошенное лицо.
Он все время передергивается от какого-то внутреннего тика, словно его щекочет невидимая рука. От звуков аккордеона в воздухе разливается грусть.
Угощайтесь слушает самозабвенно. Мелодия внезапно обрывается, и вновь наступает тишина.
Когда аккордеон смолкает, Угощайтесь чувствует в душе пустоту. Она начинает говорить, и эту проникновенную исповедь обращает к себе самой, к Рональду Колмену, к своим сестрам, а также и к нам:
— Да, может быть, я ошибалась: я метила слишком высоко… Но в этом я виновата лишь отчасти. Поймите меня правильно, я и не думаю задаваться… это не в моем характере… однако я сама должна признать: во мне есть что-то такое, чего нет в других девушках… например походка… ведь мне достаточно нацепить на себя любую старую тряпку, или сделать несколько шагов, или просто поднять руку, и я, сама не знаю почему, сразу произвожу впечатление, все на меня смотрят — одним словом, я не из тех, мимо кого проходят, не заметив. О встрече с такими, как я, вспоминают долго. И мне это льстит: женщине всегда приятно, когда она чувствует на себе взгляды… Взгляды — но не руки… А кто только и думает, как бы тебя облапить, того я всегда ставлю на место… Правда, и я сделала в жизни несколько ошибок — не так уж много, — но иногда все же поддавалась, уступала… я ведь тоже не кусок льда. Теперь я, конечно, раскаиваюсь и поняла: красота порой доставляет тебе радость, но это с одной стороны, а с другой — она может тебя и погубить. Знаете, сколько мне лет? Я не стыжусь сказать правду. Я даже всегда немного прибавляю себе, не то что другие. Мне тридцать лет! И все же я продолжаю ждать… Да, мне хотелось бы дождаться одной из тех долгих встреч, которые длятся всю жизнь, мне хотелось бы иметь семью, детей, мужа, чтобы вечером, быть может за чашкой кофе с молоком, было с кем словом перемолвиться… А иногда — почему бы нет? — и заняться любовью, потому что без этого ведь тоже нельзя… Однако главное — чувства, они куда важнее, чем физическая близость… А чувства меня просто переполняют… и я готова их все отдать… Но кому?.. Кому они нужны?..

Шишка запускает мотор, и катер удаляется, оставляя за собой длинную, освещенную луной дорожку. Потом отплывает баркас с доном Балозой и мальчиками. Теперь лодочная флотилия — это множество застывших в безмолвном ожидании теней. Вот ее покидает еще несколько катамаранов. Возвращающиеся на берег насмехаются над теми, кто еще остается.
— Какого черта вы ждете?!
— Появится он вам, как же!
— В лучшем случае схватите воспаление легких!

Оставшиеся обескуражены, разочарованы. Люди закутываются потеплее, потому что стало прохладно. Они уже утратили всякий энтузиазм. Шевелятся тени. Во тьме горит огонек сигареты. Густой туман окутал вдалеке берег и скрыл мерцавшие точки света.

Сколько времени уже прошло?.. Синьор Амедео неотрывно уставился в темноту. Жена его уснула. Растянулись на дне лодки и Бобо с братишкой. И на большом баркасе многие спят.

Но вот, когда все уже потеряли надежду увидеть трансатлантический лайнер, в ночи раздается хриплый рев сирены. На баркасе кто-то кричит: «Рекс»! Кажется, это голос Мудреца. На катамаранах и всех прочих плавучих средствах поднимается страшная суматоха. Люди вскакивают на ноги, каждый пытается забраться повыше. Родители расталкивают сонных детей.

Темная, чернее ночи, гора растет и с каждой минутой надвигается все ближе, мощно, с глухим шипением разрезая взбудораженные волны. На лодках и катамаранах начинается паника, мечутся неясные тени, воздух пронизывают испуганные крики.
— Он нас раздавит!
— Стой!
— Помогите!
— Мама!
Кричат взрослые, плачут дети — всеобщее смятение.
И действительно, кажется, что черная громада гигантского лайнера вот-вот обрушится на сбившиеся в кучу суденышки. Все бросаются в беспорядочное бегство — мелькают весла, корпуса катамаранов, кили яхт… Паруса не хотят подниматься, моторы никак не заводятся. Многие в отчаянии прыгают в воду. Сдавленные от страха голоса, крики, проклятия:
— Джино! Джино!
— Не волнуйся!
— Спокойствие! Сохраняйте спокойствие!
— Ах, чтоб его!..
— Да перестаньте же, мы спасены!
И в самом деле, теперь уже многие видят, что «Рекс» пройдет на некотором расстоянии от их лодчонок. Все быстро успокаиваются и, разинув рот, тяжело дыша, глядят на лайнер…

Огромный, весь сверкающий огнями корабль проносится мимо них, как сказочное видение. Даже слепец Шарманщик вскочил и спрашивает:
— Ну, какой он?
— Весь белый, — шепчет ему сосед.
Слепой снимает черные очки и смотрит прямо перед собой в тщетной надежде хоть что-нибудь увидеть своими незрячими, пораженными катарактой глазами.

С верхней палубы «Рекса» выглядывают люди, маленькие фигурки в вечерних костюмах. Кто-то машет рукой. Доносятся звуки музыки. На палубе танцуют.
Отец Бобо, сняв шляпу, застывает в немом восторге перед этим олицетворением могущества.
Угощайтесь стоит и плачет. Плачет потому, что, несмотря на свои недавние признания, понимает, что сердце ее навеки отдано таким вот блестящим господам.
В одном из баркасов Черная Фигура запускает вхолостую мотор своего мотоцикла и приветствует лайнер оглушительным грохотом. Многие аплодируют.

Но вот «Рекс» уже далеко — маленькая цепочка огней, одно из многих созвездий в ночном небе. В который раз доносится далекий хриплый вой его сирены.
Люди на лодках по-прежнему стоят молча — переваривают фантастическое зрелище. Но вдруг до флотилии докатываются огромные волны, поднятые могучим винтом «Рекса». Они обрушиваются на катамараны, грозя их перевернуть и вновь создавая неописуемый хаос. И все же в темноте звучит смех и раздаются веселые возгласы.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: